В том городке, затерянном меж холмов и бескрайних полей Бурятии, река времени текла лениво и густо, как мёд. Лето стояло знойное, удушливое. Воздух был напоён запахом пыльной акации и предчувствием беды, которое, как позже вспоминали старожилы, висело над улицами в те дни тяжёлым пологом.
Анна была олицетворением этой угасающей, но всё ещё яркой жизни местечка. Статная, высокая, с фигуркой, выточенной будто из слоновой кости, и тем румянцем «кровь с молоком» на щеках, что говорит о здоровье и силе. Она была его живой душой. Скоро свадьба, отлёт в большую жизнь — всё это светилось в её глазах, как заря.
Выпускной бал стал последней вспышкой этого света. Анна, никогда не пившая, в тот вечер выпила лишнего — от счастья, от свободы, от прощания. Она была «в зю-зю», как потом, скупо, покажут свидетели.
Её упрашивали проводить трое парней с ее группы. Они давно положили на неё глаз, а их неуклюжие ухаживания разбивались о каменную стену её безразличия. Она, доверчивая и пьяная, согласилась. Друзья видели, как она ушла, и махнула рукой: «Домой, я просто пойду домой».
Но она пошла не домой.
Её завели в невысокий дом неподалеку. Что происходило за этими стенами, знали только они трое да стены, впитавшие в себя сначала пьяный смех, потом всхлипы, потом леденящую тишину. Она очнулась и сквозь боль, ужас и омерзение нашла в себе силы прошептать приговор: «Я заявлю. Всё расскажу».
Тот, чей был дом, молча подошёл к кухонному столу. Блеснуло лезвие. Заткнись! Быстро, почти профессионально. Хлюпнуло. И наступила та самая, окончательная тишина, которую уже ничто не могло нарушить.
Спрятать тело? Страх сковал их разум. Родилась чудовищная идея: расчленить. И скрыть во тьме, под землёй. В коллекторе, что был около здания районной администрации.
Полтора месяца городок жил в нервном, нарастающем трансе. Анна числилась пропавшей. Её фото с улыбкой висело на каждом столбе. А трое — ходили среди всех. Но тот, главный, начал меняться. Жаловался, что по ночам в его доме пахнет мокрыми акациями и слышен тихий, мерный звук — будто с потолка капает вода. Хотя поиски протечки ничего не давали. Он видел краем глаза влажные пятна на полу, которые исчезали, стоило пристально посмотреть. А однажды утром на запотевшем зеркале в ванной проступило слово: «Заткнись!». Он в ужасе стёр его, но оно возвращалось каждую ночь.
Его мать, женщина с потухшим взглядом, молча отдраивала полы и стены. Она не спрашивала. Она знала. И слышала те же капли в тишине.
Развязка пришла с сезоном дождей. Коммунальщики, спустившись в коллектор, наткнулись не на засор. Городок содрогнулся.
Работали долго. Вычислили. Обыскали дом — и под новым линолеумом химический анализ выявил то, что не смогла смыть та женщина.
А потом началось странное. Его посадили в камеру временного содержания. Камеру с каменными стенами, сухими на ощупь. Но он сразу забился в угол, затыкая уши. «Перестань! — бормотал он. — Хватит капать!» Надзиратели пожимали плечами — было тихо. В последнюю ночь он не спал, уставившись в потолок. Дежурный видел в глазок, как тот что-то чертит пальцем на цементном полу — будто рисует контуры. Утром его нашли. Он использовал не майку, а необъяснимо оказавшуюся у него длинную, крепкую верёвку из промокшей насквозь ткани, которая пахла речной тиной и цветами. Лицо его было обращено к луже на полу — луже чистой, холодной воды, которой просто не могло там быть. И на запотевшей от сырости стене, будто через чью-то невидимую руку, было выведено то же слово: «Заткнись!».
Остальные двое получили свои сроки. Шесть лет. Но городок знал — расплата лишь приоткрыла дверь.
Осуждённые, попав в разные колонии, начали писать одно и то же в своих немногих письмах: их будит по ночам звук капель в абсолютно сухих камерах. Им кажется, что из тени в углу на них смотрит чьё-то бледное лицо с румянцем. Один сошёл с ума, постоянно оттирая руки, уверяя, что они в липкой, тёплой тине.
А в самом городке странности не прекратились. В ливень, когда вода булькает в трубах, люди стали слышать не просто шаги, а тихий, мелодичный напев — песенку, которую Анна часто напевала, идя по улице. И в том самом пустом доме на окраине теперь не просто пахнет — там по ночам стоит лёгкий пар, как от дыхания, а на пыльных стёклах окон сами собой проступает то самое слово. Его стирают, оно возвращается.
Но самое жуткое — это коллектор. Говорят, если заглянуть туда в полнолуние, можно увидеть не своё отражение. А другое лицо — статное, прекрасное, с румянцем на щеках. И губы в воде, кажется, шепчут беззвучно: «Я здесь. Навсегда».
