Дождь застилал улицу серой, косой пеленой. Он накрапывал мелко, назойливо, пронизывая до костей сырым октябрьским холодом.
Юлия прижала к себе полуторагодовалого сына, стараясь хоть как-то укрыть его полой своего не самого теплого пальто.
— Для вас места нет, — голос свекрови, Лидии Петровны, прозвучал из-за приоткрытой двери парадной негромко, но с интонацией, не допускающей возражений. — Слышали?
Дверь была открыта ровно настолько, чтобы сквозь щель были видны обои в крупный вишневый цвет и край резной вешалки.
— Лидия Петровна, Степа замерзнет! Посмотрите, он же совсем маленький! — Юлия сделала шаг вперед, но дверь тут же прикрылась на сантиметр.
— Мне смотреть не надо. Я говорила тебе: нечего было ссориться с Дмитрием. Раз не смогла ужиться — живи, где хочешь. А сюда со своим… со своим чемоданом нечего приходить.
«Свой чемодан», действительно, стоял рядом на мокром асфальте, а в нем — все, что она успела схватить, выбегая из квартиры после последней, роковой ссоры с Димой: пару свитеров, документы и детские вещи.
— Я с ним не поссорилась! Он выгнал нас! Выгнал, слышите? — голос Юлии сорвался на крик, и Степа вздрогнул. Она тут же понизила тон, переходя на шепот, полный слез. — Он пьяный был… Я боялась. Куда мне идти? Мама живет в другом городе… Пустите нас хотя бы переночевать. Завтра утром я куда-нибудь…
— Нет места, — повторила свекровь, и в ее голосе впервые прозвучала не просто холодность, а что-то вроде злорадного удовлетворения. — И не стой под дверью, соседи смотрят. Неприлично. Подумают еще, что я попрошаек тут привечаю, — добавила она и окончательно закрыла дверь, а затем раздался щелчок замка.
Юлия замерла, прислушиваясь к удаляющимся твердым шагам. Она отступила от двери и прислонилась спиной к холодной штукатурке стены парадной.
Степа захныкал. Дождь усиливался. Мысли путались, в голове стучало одно: «Что делать? Куда идти?»
Это была не первая ссора с Дмитрием, но самая страшная. Раньше все ограничивалось криками, хлопаньем дверьми, его уходом «остыть».
Потом он возвращался, они мирились, и она надеялась, что с рождением Степы все изменится.
Однако стало только хуже. Работа мужа, всегда нервная, пошла под откос, он стал пить чаще, обвинять Юлию в том, что она «сидит на его шее», хотя она вышла из декрета месяц назад.
А вечером… вечером он пришел пьяный, раздраженный проваленной сделкой. Она попросила его не кричать на сына.
В ответ ей в голову полетела тарелка. Потом — его пальцы впились ей в плечо, и ледяной, трезвый от ярости голос произнес:
— Убирайся к черту. И этого своего сопляка забери. Надоели оба.
Она не помнила, как собирала вещи. Помнила только его спину в дверном проеме спальни и хлопок входной двери, после того, как они со Степой вышли из квартиры.
Первая мысль была — свекровь. Лидия Петровна жила в старом, добротном доме всего в двух остановках.
Она всегда была строга, критиковала Юлию за беспорядок, за методы воспитания, за то, что «не так смотрит».
Но она же бабушка, а бабушка не оставит внука на улице. Это казалось аксиомой.
Теперь эта аксиома рухнула, разбившись о железную дверь с вишневыми обоями.
Юлия взяла чемодан и потащила его к остановке. Одно колесо отвалилось где-то по пути сюда, поэтому она волокла его по земле, сгорбившись.
На остановке было пусто, автобусы ходили редко. Она села на холодную, мокрую лавку и поставила чемодан перед собой, как баррикаду.
Мимо проходили люди, прячась под зонтами, никто не смотрел в ее сторону. Город жил своей жизнью, не замечая промокшей девушки с ребенком на руках и чемоданом.
«Вокзал, — мелькнула мысль. — Переночую в зале ожидания». Но мысль о духоте, криках, бродягах и полицейских обходах заставила содрогнуться. Степа был беззащитен.
— Девушка, а вы чего тут сидите? Замёрзнете оба.
Юлия вздрогнула и подняла голову. Перед ней стояла пожилая женщина в прохудившемся прозрачном плаще и с огромной хозяйственной сумкой на колесиках.
Лицо у нее было морщинистое, усталое, но глаза смотрели с живым, неподдельным участием.
— Я… мы… нас не пустили, — выдавила Юлия, и голос ее предательски задрожал.
— Ага, вижу, — женщина кивнула на чемодан. — Муж выгнал? А к родне?
— К свекрови ходила. Сказала, нет места.
Женщина фыркнула, и в этом фырканье было столько понимания и презрения ко всем свекровям мира, что Юлии на мгновение стало чуть легче.
— Ну, родственнички… они такие. Сама через это прошла. Меня зовут Тамара Ивановна. Живу вот в том доме, — она махнула рукой в сторону пятиэтажной хрущевки через дорогу. — Комната у меня, конечно, не сахар, и соседка у меня стерва еще та… Но ночь перекантоваться — место найдется. И ребенка обогреть надо.
Юлия посмотрела на нее широко открытыми глазами, не веря своему счастью. Страх — «а вдруг она маньячка?» — мгновенно потонул в волне животной потребности в тепле и крыше над головой.
— Я… мне не с чего платить, — пробормотала она, поднимаясь.
— Какая там оплата! — отмахнулась Тамара Ивановна. — Поможем, как сможем. Давайте, пойдемте, а то дитё уже от холода хнычет.
Комната Тамары Ивановны и вправду была «не сахар»: крохотная, заставленная старой мебелью, пропахшая капустой и кошачьим кормом. В углу дремал огромный рыжий кот. Хозяйка засуетилась:
— Садитесь на табурет, я чайник поставлю. Ребеночка разверните, дайте ему обсохнуть.
Она принесла махровый халат, чтоб Юлия переоделась, и грелку, которую сунула ребенку, расположившемуся на кровати.
За чаем с дешевым вареньем молодая мама, согреваясь, рассказывала свою историю.
Тамара Ивановна слушала, кивая, и лишь изредка вставляла: «Ах, сволочь!» или «Ну, старая карга!».
— А ты, детка, не кипятись, — сказала она в конце. — Утро вечера мудренее. Переночуете, а там видно будет. У меня-то тесно, это да, но на пару дней приткнуть могу. А там… Может, одумается твой дурак. А может, и не одумается. Тогда и думать надо.
Ночь Юлия провела на раскладном стуле, рядом со Степой, который спал на маленькой кровати.
Она сама не сомкнула глаз, прислушиваясь к ровному дыханию сына и храпу Тамары Ивановны.
Мысли вернулись к мужу. Она вспоминала Дмитрия, того, каким он был три года назад: смешливого, неловкого, влюбленного.
Как мужчина боялся сделать ей предложение, как трогательно краснел, знакомя с матерью.
Лидия Петровна с первого взгляда ее невзлюбила. «Хлипкая какая-то, — сказала она тогда сыну, думая, что Юлия не слышит. — И из семьи небогатой. Не пара».
Дмитрий заступился за нее. А потом… потом он все чаще стал соглашаться с матерью.
«Мама лучше знает», «Мама говорит, что мы неправильно тратим деньги». «Мама удивляется, почему у тебя все не так, как у людей».
А когда родился Степа, стало еще хуже: «Ты его не так пеленаешь!», «Почему у него такие дешевые ползунки?», «Мой Димочка в твоем возрасте уже стихи читал!»
И Дмитрий, вечный мальчик, разрывающийся между женой и матерью, в итоге выбрал путь наименьшего сопротивления — отстранение, а потом и вовсе скатился в раздражение и алкоголь.
Утром, когда Степа проснулся и заплакал от голода, а Тамара Ивановна уже хлопотала у примуса, готовя манную кашу, Юлия приняла решение.
Она больше не будет просить ничего ни у Димы, ни у Лидии Петровны, а позвонила на работу и взяла отгул.
Потом, оставив Степу на попечение Тамары Ивановны, отправилась в свой район.
Ключа от квартиры у нее не было, поэтому она позвонила в дверь. Ей открыл Дмитрий.
Он выглядел помятым, невыспавшимся, но уже трезвым. Увидев жену, мужчина нахмурился.
— Ты чего приперлась? Я же сказал…
— Я не к тебе, — перебила его Юлия. — Я пришла за вещами, за своими и Степиными.
Он растерянно отступил, пропуская ее внутрь. Квартира была в привычном для его «отходняка» состоянии: пустые бутылки на полу, пепельница, полная окурков.
Юлия молча принялась собирать оставшиеся вещи в большой пакет: свою одежду, книги, детские игрушки и альбом с фотографиями. Дмитрий молча наблюдал за ней, прислонившись к косяку.
— Юль… — начал он наконец, голос его был хриплым. — Вчера я… я перегнул, конечно. Но ты сама меня довела.
— Я заберу свои документы и Степино свидетельство, — молодая женщина даже не обернулась.
— Ты куда? К моей матери? — в его голосе прозвучало что-то вроде надежды на то, что его мать, как всегда, все решит за него.
Юлия обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.
— Твоя мать нас вчера не пустила, сказала, что нет места. Так что нет, не к ней точно.
Шок на лице Дмитрия был почти комичным. Он, казалось, впервые в жизни услышал что-то отрицательное в адрес своего семейного идола.
— Не может быть… Мама просто… она, наверное, не поняла…
— Она все прекрасно поняла, Дим. Теперь для нее у нас тоже нет места. Нигде, — Юлия закончила собирать вещи и взяла пакет. — Я временно остановилась у знакомой. Если захочешь увидеться с сыном — звони, договоримся. Но сюда я не вернусь.
Женщина вышла, не дожидаясь ответа. В подъезде было прохладно и пахло влажной штукатуркой.
Она шла по улице, неся тяжелый пакет, но на душе у нее было странно легко. Груз ожиданий, оправданий, попыток угодить, вписаться, найти «свое место» там, где для него не было ни квадратного сантиметра, наконец ушло.
Вернувшись в комнатушку Тамары Ивановны, она застала старушку, качающую на руках улыбающегося Степу.
— Ну что, разобралась? — спросила та.
— Да, — просто ответила Юлия. — Начала, по крайней мере.
Через несколько дней Юлия вышла на работу, договорилась о гибком графике. Коллеги, узнав о ситуации, скинулись ей деньгами на помощь.
Нашлась и комната в коммуналке недалеко от работы — тесная, с общим коридором и странными соседями, но своя.
За это время муж появился всего один раз. Он принес сыну детские печеньки, и все...
Однажды, через пару недель, когда Юлия уже более-менее обустроилась, раздался звонок в дверь.
На пороге стояла Лидия Петровна. Она выглядела, как всегда, безупречно: добротное пальто, аккуратная прическа, суровая складка у губ.
— Можно? — спросила она, не поздоровавшись.
Юлия молча отступила, пропуская ее внутрь. Свекровь окинула крохотную комнатушку критическим взглядом, курносый нос чуть сморщился от запаха старого дома.
— Дима говорил… что ты живешь здесь. В таких условиях. И с ребенком.
— Мы справляемся, — нейтрально ответила Юлия, не предлагая сесть.
— Он… он очень переживает. Не ест, не спит. Работу запустил.
Юлия промолчала. Ее молчание, видимо, разозлило Лидию Петровну и та рявкнула:
— И чего ты добилась, а? Гордость свою потешила? Сына без отца растишь, в этой… конуре! И все из-за глупой ссоры!
— Лидия Петровна, — тихо, но очень четко сказала Юлия. — Вы помните тот дождь? Когда вы сказали, что для меня и вашего внука нет места? Так вот. Я его нашла. Оно маленькое, неудобное и совсем не такое, как мы привыкли, но оно — мое. Я больше никогда не буду стоять под вашей дверью, выпрашивая хоть немного человеческого тепла. Степа будет видеться с отцом, если отец этого захочет. А с вами… Не знаю. Это будет зависеть только от вас. Но это уже будет на моей территории и на моих условиях.
Лидия Петровна стояла, выпрямившись, как струна. Казалось, сейчас посыплются привычные упреки, обвинения.
Но вместо этого ее плечи, всегда такие гордые, чуть ссутулились. Она молчала, глядя куда-то мимо Юлии, на запотевшее окно.
— Он… Степан… здоров? — наконец выдавила свекровь
— Здоров. Спит сейчас.
— Я… я могла бы… иногда… помогать...
— Спасибо, — прервала ее Юлия. — Мы пока обойдемся. Но если вы захотите просто прийти в гости к внуку — позвоните.
Лидия Петровна, впервые получившая отпор от невестки, кивнула, развернулась и вышла, не прощаясь.
Юлия подошла к окну. Она видела, как ее свекровь медленно идет по двору к остановке.
Дождь снова накрапывал, как и в тот день, когда она с сыном оказалась на улице.
Однако теперь Юля не стояла у парадной свекрови, у нее была своя крыша над головой, хоть и съемная.