Последнее, что помнила Марина Викторовна Савельева, заслуженный врач-хирург в свои сорок восемь лет, — это яркие вспышки света на операционном столе. «Отключение электричества… чёртов ремонт…» — промелькнуло в голове, а потом — резкая боль в висках и провал.
Очнулась она от воя. Пронзительного, леденящего душу. Воя сирен. Воздушная тревога.
Марина открыла глаза. Не потолок её родной больницы, а побелка, осыпающаяся по углам. Запах — не стерильности и антисептика, а дешёвого табака, пыли и… чего-то горького, знакомого по старым фильмам. Гари.
Она попыталась сесть — и ахнула. Тело было лёгким, гибким, чужим. Она подняла руки перед лицом. Маленькие, узкие ладони, тонкие пальцы без следов от хирургических игл и хлоргексидина.
— Что за… — её собственный голос прозвучал молодо, звонко, почти по-детски.
В дверь ворвалась женщина в платке и простом ситцевом платье, лицо искажено паникой.
— Маринка! Доченька! Вставай скорее, в бомбой! Немцы бомбят!
Немцы. Бомбой. 1941 год.
Информация ударила в сознание с ясностью диагноза. Она, Марина Савельева, попала не просто в прошлое. Она попала в самый ад Великой Отечественной. И не в своём теле, а в теле какой-то восемнадцатилетней Маринки.
Инстинкт врача оказался сильнее паники. Она вскочила, на ощупь нашла в темноте валенки и телогрейку. Вместе с женщиной, которая называла её дочкой, они выбежали на улицу маленького прифронтового городка. Небо полыхало заревом, земля содрогалась от разрывов. Люди бежали в подвалы.
И тут она увидела первого раненого. Молодой боец в разорванной гимнастёрке, лицо в крови, пытался ползти, волоча за собой неестественно вывернутую ногу. Открытый перелом. Пульсирующее кровотечение из бедренной артерии. Без помощи — смерть через минуты.
Все её сомнения, весь ужас от происходящего отступили перед чётким, холодным знанием: Артерия. Жгут. Сейчас.
— Мама, беги в дом! Принеси чистые тряпки, что есть! И палку ищи! — крикнула она тем голосом, что звучал из её нового, молодого горла.
Женщина замерла в ужасе:
— Дочка, ты чего…
— БЕГИ! — это был уже голос главного хирурга областной больницы, не терпящий возражений.
Марина навалилась всем весом на бедро бойца, зажав артерию кулаком. Кровь хлестала сквозь пальцы, горячая и липкая.
— Держись, боец, — сквозь зубы прошипела она. — Сейчас всё будет.
«Господи, — металась мысль. — Жгут из чего? Чем стерилизовать? Антибиотиков нет, сыворотки нет, только кипяток и спирт, если повезёт…»
Мать принесла разорванную простыню и палку от забора. Руки сами, по памяти сотен дежурств, скрутили жгут, наложили его выше раны, зафиксировали палкой. Кровотечение ослабло.
— Теперь в укрытие. И срочно нужен йод, спирт, кипяток, — отдавала она команды, уже осматривая другие раны. Контузия, рваная рана плеча. «Повезло, — констатировал её внутренний врач. — Если не занесу инфекцию грязными тряпками».
Она работала в полуразрушенном подвале при свете коптилки. Руки дрожали не от страха, а от адреналина и чужой мышечной слабости. Но они помнили каждое движение. Остановить кровь, промыть рану, наложить шину из досок. Боец, совсем мальчишка, смотрел на неё широко раскрытыми глазами.
— Сестричка… ты откуда такая… учёная? — прошептал он.
— Молчи, — коротко бросила она, затягивая повязку. — Экономь силы.
Налёт закончился так же внезапно, как и начался. На рассвете появилась похоронная команда и санитары. Старший, бородатый фельдшер, склонился над её бойцом, осмотрел жгут и шину и свистнул.
— Кто это делал? — спросил он, оглядываясь.
Марина, вытирая окровавленные руки о подол платья, выступила вперёд.
— Я.
Фельдшер долго смотрел на неё, на её юное, перепачканное сажей и кровью лицо.
— Где училась? На курсах Красного Креста?
— Нет, — честно ответила Марина. И, поймав его недоверчивый взгляд, добавила первое, что пришло в голову: — У отца. Он был хирургом. До войны. Погиб.
В глазах фельдшера промелькнуло понимание. Война уже сделала таких «внезапно повзрослевших» специалистов сотнями.
— Иди с нами, — сказал он просто. — На перевязочный пункт. Таких рук нам не хватает. Только приготовься, девочка. То, что ты видела сегодня — это ещё цветочки. А впереди — самое пекло.
Марина кивнула. У неё не было выбора. Здесь, в 1941-м, её знания были оружием. Единственным оружием, которое она могла поднять против смерти. Она оглянулась на женщину, которая смотрела на неё со страхом и гордостью. Её новая «мама».
— Я должна идти, — тихо сказала она.
Та лишь кивнула, смахнула слёзы и сунула ей в руки узелок с краюхой хлеба и парой варёных картошин.
— Возвращайся, дочка. Живая.
Идя по разбитой улице за повозкой с ранеными, Марина Викторовна Савельева сжала кулаки в карманах телогрейки. Учебники истории в её старом мире пестрели датами и цифрами потерь. Она знала, что будет под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге. Она знала о блокаде Ленинграда и о Бабьем Яре.
Но теперь она была здесь. И первое правило врача — бороться за жизнь до конца. Даже если эта жизнь — в прошлом, которое, кажется, уже нельзя изменить.
А фельдшер, шагая рядом, бросил на неё оценивающий взгляд:
— Как звать-то тебя, сестра?
Она на секунду замялась.
— Марина. Марина Савельева.
— Ну, Марина Савельева, — сказал он. — Запомни сегодняшний день. Он у тебя первый. Посмотрим, каким будет последний.
Конец первой главы.
Дорогие мои! Вот с такого поворота судьбы начинается новая история. Сможет ли наш современный врач, запертый в теле юной девушки, справиться с ужасами войны? Какие знания из будущего она сможет применить? И главное — удастся ли ей спасти хоть кого-то?
Ждите продолжения! Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую главу, где Марина окажется на самом краю фронта.
Всегда ваша, верящая в чудо и силу духа, Надин.
А пока вы ждёте вторую часть, загляните в мой блог «Полёт души» — там вас ждут другие законченные истории о любви, судьбе и выборе. Возможно, вы найдёте там что-то особенное для себя.