Был промозглый октябрьский вечер, когда я встретила его. Старичок с тростью, дрожащими руками пытавшийся достать с верхней полки коробочку с лекарством. Я, как фармацевт с десятилетним стажем, автоматически протянула руку:
— Давайте я вам помогу.
— Спасибо, дочка, — его голос был хриплым, но теплым. — Глаза уже не те, да и руки трясутся.
Я не только достала лекарство, но и оформила покупку, подробно объяснила, как принимать, и даже проводила до дверей — на улице лил ледяной дождь.
— Спасибо тебе, — сказал он, застегивая старенькое пальто. — Мало кто нынче так относится к старикам. Позволь отблагодарить тебя.
— Не стоит, это моя работа, — улыбнулась я.
Но он уже рылся в кармане, доставая не кошелек, а пожелтевшую фотографию.
— Знаю тебя, — сказал он неожиданно. — Ты — жена Николая Семенова.
Меня будто током ударило. Как этот незнакомый старик мог знать моего мужа?
— Откуда вы... — начала я.
— Мы служили вместе, — прервал он меня. Его глаза, мутные от возраста, вдруг стали острыми, пронзительными. — Тридцать пять лет назад. В Афгане.
Коля никогда не рассказывал о своей службе в Афганистане. Говорил только, что был водителем, возил грузы. Когда я спрашивала подробнее, он мрачнел и уходил в себя.
Старик посмотрел на фотографию, потом на меня.
— Коля был не просто водителем, — произнес он так тихо, что я еле расслышала сквозь шум дождя за стеклянной дверью. — Мы служили в одном отряде особого назначения.
Он сделал паузу, его пальцы сжимали фотографию так, что костяшки побелели.
— Твой муж — герой. Настоящий. Но то, что он совершил... — старик замолчал, глотая воздух. — Это было в восемьдесят седьмом. Наш отряд попал в засаду в ущелье. Душманы взяли нас в кольцо. Командир погиб сразу, радист — вторым. Нас осталось шестеро против, наверное, полусотни.
Я стояла, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле.
— Коля был за рулем бронетранспортера. Он мог уехать. У него был шанс. Но вместо этого он развернул машину и пошел на таран. Смял троих, остальные разбежались. Вытащил нас всех, раненых, погрузил в БТР и вывез из ада.
Старик вытер ладонью глаза.
— Но это не самое страшное. Самое страшное случилось позже. Когда мы вернулись на базу, начальство решило представить его к награде. А Коля отказался. Совсем. Сказал, что не заслуживает. Что он... — голос старика сорвался. — Что он во время того боя видел нечто. Что-то, что заставило его усомниться во всем.
Дождь бил в стеклянную дверь аптеки, как будто пытался войти.
— Что он видел? — спросила я, хотя внутри все сжалось от предчувствия.
Старик посмотрел на меня, и в его взгляде была такая бездонная боль, что мне стало физически холодно.
— Он видел мальчика, — прошептал старик. — Лет десяти. С карабином в руках. И этот мальчик целился прямо в него, в Колю. А за спиной у мальчика стояла тень. Не человеческая. С рогами. И Коля поклялся, что эта тень... улыбалась.
У меня по спине побежали мурашки. Волосы буквально встали дыбом.
— Коля выстрелил, — продолжал старик, и его голос теперь звучал как скрип старого дерева. — Мальчик упал. А тень... рассеялась. Но с тех пор твой муж стал другим. Он говорил, что убил не ребенка, а что-то, что вселилось в него. Что на той войне сражались не только люди. Что были... другие силы.
Старик сунул фотографию обратно в карман.
— Он уволился сразу после того случая. А я... я всю жизнь ношу это в себе. И вижу его глаза каждый раз, когда закрываю свои. Прости, что обременяю тебя этим. Но я видел, как ты помогла мне. И подумал — ты должна знать. Должна знать, какой у тебя муж. И какой груз он несет все эти годы.
Он кивнул мне, повернулся и вышел в промозглый вечер. Я долго стояла у двери, не в силах пошевелиться.
Той ночью, когда Коля вернулся с работы, я посмотрела на него иначе. На его спокойное, уставшее лицо. На руки, которые всегда были такими надежными. На тихий взгляд, в котором я теперь увидела ту самую бездонную глубину, о которой говорил старик.
— Коля, — осторожно начала я за ужином. — Сегодня в аптеке был старик. Он... служил с тобой в Афганистане.
Муж замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту.
— Что он тебе рассказал? — спросил Коля тихо. Так тихо, что я еле расслышала.
— Все, — прошептала я. — Он рассказал мне все.
Коля отложил вилку. Положил ладони на стол. Долго смотрел на них, как будто видел что-то, чего не видела я.
— Я никогда не хотел, чтобы ты это знала, — сказал он наконец. — Никогда не хотел, чтобы эти тени коснулись тебя.
— Какие тени, Коля? — спросила я, хотя боялась услышать ответ.
Он поднял на меня глаза, и в них было то, что я видела только раз — когда мы хоронили его мать. Бесконечная, невыразимая скорбь.
— Война открывает двери, — произнес он. — Не только между странами. Между мирами. И иногда... иногда что-то проходит через эти двери. Что-то, что питается человеческой болью. Ненавистью. Страхом.
Он замолчал, глотая ком в горле.
— Я много лет молчал. Думал, если не говорить, это станет просто плохим сном. Но оно не уходит. Оно ждет. За порогом. Во тьме.
Я встала, обошла стол и обняла его. Он прижался лицом к моему плечу, и его могучие плечи задрожали.
— Тебе не надо нести это одному, — прошептала я. — Больше не надо.
Он не ответил. Просто держался за меня, как тонущий за соломинку.
С тех пор прошло полгода. Коля начал говорить. Мало, отрывками, но говорит. Мы ходим к психологу, специализирующемуся на ПТСР. Иногда он просыпается ночью в крике, и я держу его, пока дрожь не отпустит.
Старик больше не приходил в аптеку. Иногда я ловлю себя на мысли, что, может, его и не было вовсе. Что это было порождение того дождливого вечера и накопившейся усталости.
Но я знаю — он был. Потому что в кармане старого пальца Коли я нашла пожелтевшую фотографию. На ней — молодые солдаты, улыбающиеся в камеру. Среди них — Коля, лет девятнадцати, с еще не знающими ужаса глазами. А сзади, в самом углу снимка — старик, который тогда был молодым парнем. И между ними — невидимая нить общей тайны, которая, наконец, перестала быть только их грузом.
Потому что теперь я несу ее вместе с ними.
Прошло полгода с того вечера. Коля по-прежнему просыпался по ночам, но теперь уже не кричал, а просто лежал с открытыми глазами, смотря в потолок. Я научилась распознавать это бодрствование по его дыханию — ровному, но слишком осознанному.
— Опять не спишь? — спросила я в одну из таких ночь.
Он повернулся ко мне. Лунный свет падал на его лицо, превращая морщины в таинственные тени.
— Я думал о том старике, — сказал Коля тихо. — Его звали Петр Ильич. Мы называли его Компасом. Он всегда находил дорогу, даже без карты. Как будто чувствовал ее.
Я приподнялась на локте. Впервые за все эти месяцы он назвал имя.
— Почему он пришел именно сейчас, Коля?
Мой муж долго молчал, глядя на лунную дорожку на полу.
— Потому что двери снова открываются, — произнес он наконец. — Он чувствовал это. Я тоже чувствую.
Мне стало холодно. Не снаружи — ночью в квартире было тепло — а изнутри, как будто кто-то провел льдинкой по позвоночнику.
— Что ты имеешь в виду?
Коля сел на кровати. Его силуэт казался огромным в полутьме.
— Ты помнишь, я говорил, что война открывает двери между мирами? — он сделал паузу. — Но двери бывают разные. Некоторые открываются на время. А некоторые... приоткрываются навсегда. И ждут, когда условия станут подходящими. Когда будет достаточно боли. Страха. Ненависти.
Я прикоснулась к его руке. Она была холодной.
— Петр Ильич звонил мне неделю назад, — признался Коля. — Мы встретились. Он сказал, что видел сны. Те же, что и я. Про ущелье. Про тень. И еще он сказал... что другие тоже начали видеть.
— Какие другие?
— Выжившие из нашего отряда. Их осталось четверо, включая нас. Все они, в разных городах, начали видеть сны. И не только сны.
Он встал, прошелся к окну. Стоял спиной ко мне, глядя на спящий город.
— В подъезде у Петра Ильича пропали три кошки за месяц. Жильцы думают, что маньяк какой-то. Но в лифте оставался запах серы. Слабый, едва уловимый.
Я встала и подошла к нему.
— Коля, может, это... — я хотела сказать "воображение", "посттравматический синдром", но слова застряли в горле. Потому что видела его глаза. И знала — он верит каждому своему слову.
— Я должен поехать к нему, — сказал Коля, не оборачиваясь. — В Екатеринбург. Он плохо себя чувствует. Говорит, что "они" знают, что он рассказал тебе. Что теперь он представляет для них угрозу.
— Мы поедем вместе, — сказала я твердо.
Коля наконец обернулся. В его глазах была тревога, но также и благодарность.
— Ты уверена? Это может быть... опасно.
— Если это правда, то опасно везде, — ответила я. — А если нет — то тебе нужна поддержка. И Петру Ильичу тоже.
---
Мы выехали на следующий же день. Дорога до Екатеринбурга заняла двенадцать часов. Коля почти не говорил, только сжимал руль так, что его костяшки белели. Я пыталась поддерживать разговор, но понимала — он в другом месте. В том ущелье, тридцать пять лет назад.
Петр Ильич жил в старом кирпичном доме на окраине города. Когда он открыл дверь, я еле сдержала вздох. Он выглядел гораздо хуже, чем в тот осенний вечер в аптеке. Бледный, осунувшийся, глаза глубоко запали.
— Заходите, — прохрипел он. — Ждал вас.
Квартира была маленькой, но уютной. На стенах — фотографии, в основном старые, черно-белые. На одной из них я узнала молодого Петра Ильича рядом с Колей. Они стояли у какого-то БТРа, улыбались. Казалось невероятным, что эти два молодых парня несли в себе такую тайну.
— Садитесь, — сказал Петр Ильич, указывая на диван. — Расскажу, что произошло после нашей встречи.
Он сел в кресло, взял в руки трость. Но держал ее не как опору, а как оружие.
— После того как я рассказал вам, — он кивнул в мою сторону, — началось. Сначала — сны. Каждую ночь. То ущелье, тот бой. Но теперь я видел больше. Видел... что было до того, как мальчик появился.
Он перевел дух. Его руки дрожали.
— Была пещера в скале. Глубокая. И в ней... что-то шевелилось. Что-то большое. А мальчик подошел к краю, заглянул внутрь. И из темноты протянулись... руки. Но не человеческие. Длинные, с слишком большим количеством суставов. Они коснулись его головы. И он изменился. Лицо стало пустым. Как маска.
Я украдкой посмотрела на Колю. Он сидел, склонив голову, слушая.
— А потом, три недели назад, я начал видеть их наяву, — продолжил Петр Ильич. — Сначала краем глаза. Тени в углу комнаты, которые исчезали, когда я поворачивал голову. Потом... голоса. Шепот из вентиляции. На древнем языке, которого не может быть.
— Что они говорили? — тихо спросил Коля.
Петр Ильич посмотрел на него, и в его взгляде была такая безнадежность, что мне захотелось плакать.
— Они называли имена. Наши имена. И говорили... что скоро вернутся. Что условия почти созрели. Что мир снова полон ненависти. И это... питание для них. Ворота.
Комната вдруг показалась мне тесной, душной. Как будто стены сдвигались.
— Я позвонил остальным, — сказал Петр Ильич. — Саше в Новосибирск, Мише в Казань. Они тоже видят. Саша говорит, что у его дома появились бездомные собаки с красными глазами. А Миша... — старик замолчал, проглотив ком в горле. — Миша нашел в подвале своего дома рисунки. Детские. На них изображены солдаты и... тени с рогами. А в углу — дата. Того самого боя.
Коля поднялся, прошелся по комнате.
— Они всегда были здесь, — сказал он, больше самому себе, чем нам. — Просто ждали. В темных местах. В пещерах, в подземельях, в заброшенных зданиях. А война... война привлекла их внимание. Дала им вкус.
Он остановился перед Петром Ильичем.
— Что мы можем сделать?
Старик медленно покачал головой.
— Я не знаю, Коля. Раньше я думал — просто дожить. Но теперь понимаю — они не дадут. Они знают, что мы видели. Знаем об их существовании. И это делает нас... угрозой.
Вдруг в комнате погас свет. Не только в квартире — за окном тоже воцарилась темнота. Весь район погрузился во мрак.
Я вскрикнула от неожиданности. Коля мгновенно оказался рядом, его рука легла на мое плечо.
— Не бойся, — сказал он, но его голос был напряженным.
Из угла комнаты донесся звук. Как царапанье по стеклу, только стекла не было. Просто царапанье по самой воздухе. По реальности.
Петр Ильич поднялся, опираясь на трость.
— Они здесь, — прошептал он. — Потому что мы собрались вместе. Потому что говорим о них.
Царапанье стало громче. К нему добавился шепот. Тот самый, о котором говорил старик. Слова, которых я не понимала, но которые заставляли кровь стынуть в жилах.
— В центр комнаты, — скомандовал Коля. Он вытащил из кармана обычную зажигалку, чиркнул. Маленькое пламя осветило наши испуганные лица.
И тогда я увидела ее.
В углу, где минуту назад была просто тень, теперь стояла фигура. Высокая, с неестественно длинными конечностями. Рога, изогнутые, как у горного козла, но из чего-то темного, будто вырезанные из самой ночи. И глаза — не глаза, а две точки красного света, как угольки в пепле.
Она не двигалась. Просто стояла и смотрела. А шепот вокруг нарастал, сливаясь в единый поток ненависти, древней и бесконечной.
Петр Ильич поднял трость. Не как опору — как меч.
— Уходи! — крикнул он, и его голос, обычно хриплый и слабый, прозвучал с неожиданной силой. — Не имеешь права здесь быть! Не твое место!
Существо в углу наклонило голову. Красные точки-глаза перевелись на меня.
И тогда я поняла — оно пришло не за ними. Оно пришло за мной. Потому что я узнала тайну. Потому что теперь я тоже представляла угрозу.
Коля шагнул вперед, заслонив меня собой.
— Нет, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. — Ты не получишь ее. Ты не получишь никого из нас.
Он поднял руку с зажигалкой. Маленькое пламя казалось таким хрупким против этой тьмы.
— У нас есть свет, — сказал Коля. — И память. И правда. А ты — только тень. Только эхо страха.
Существо сделало шаг вперед. Тень от него растянулась по всей комнате, поглощая остатки света от зажигалки. Шепот превратился в гул, от которого задребезжали стекла в серванте.
Я закрыла глаза, ожидая худшего.
Но вместо атаки услышала... смех? Нет, не смех. Что-то похожее, но лишенное всякой человечности. Звук ломающегося льда, скрежет камней.
А потом — тишину.
Я открыла глаза. Свет в комнате снова горел. За окном зажглись фонари. Существо исчезло.
Но на полу, в том углу, где оно стояло, лежал предмет. Маленький, черный. Я подошла ближе, наклонилась.
Это был кусок угля. Обычного, как из печки. Но когда я взяла его в руки, он оказался теплым. Почти горячим.
Петр Ильич опустился в кресло. Он дышал тяжело, как после долгого бега.
— Оно ушло, — прошептал он. — Но ненадолго. Оно показало себя. А значит, считает, что скоро вернется по-настоящему.
Коля взял у меня из рук уголь, зажал в кулаке.
— Тогда мы будем готовы, — сказал он. — Все, кто выжил в том бою. Все, кто знает правду. Мы найдем способ закрыть дверь. Навсегда.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не только страх и боль. Увидела решимость. Тот же огонь, что горел в молодом солдате, который когда-то повернул бронетранспортер против превосходящих сил врага.
— Но для этого нам нужны будут другие, — добавил Коля. — Те, кто не был там, но готов поверить. Готов бороться.
Он взял мою руку. Его ладонь была твердой, надежной.
— Ты с нами? — спросил он.
Я посмотрела на Петра Ильича, на его усталое, но непокоренное лицо. На мужа, который столько лет нес этот груз один. На кусок угля в его руке — доказательство того, что кошмар реален.
И кивнула.
— Я с вами.
Двери между мирами действительно открывались. Но если они открывались с одной стороны, значит, могли открыться и с другой. И мы, те, кто знал правду, могли пройти через них. Чтобы найти способ закрыть их навсегда.
Пусть это будет наша война. Последняя.
Последняя дверь
После той ночи в квартире Петра Ильича что-то изменилось. Не в мире — он по-прежнему вращался в своей обычной, безумной спешке, — а в нас. Мы стали частью чего-то большего, чего-то древнего и ужасного, но и священного тоже. Тени были реальны. И они возвращались.
Мы вернулись домой, но покой остался в прошлом. Коля связался с остальными выжившими — Александром в Новосибирске и Михаилом в Казани. Оказалось, они уже общались между собой последние несколько месяцев. Видели одинаковые сны. Чувствовали одно и то же нарастающее давление на границах реальности.
Через неделю мы собрались все вместе у нас в городе. Маленькая гостинная едва вместила нас четверых — троих седых, израненных войной мужчин и меня, фармацевта, вдруг оказавшейся на передовой совершенно другой войны.
Александр, бывший снайпер, привез папку с фотографиями. Снимки были сделаны в разных городах, но на всех было одно: дети, рисующие одни и те же образы. Солдаты. Тени с рогами. И пещеры. Всегда пещеры.
— Это эпицентры, — объяснил Александр своим тихим, точным голосом снайпера. — Места, где граница тоньше. Дети чувствуют их первыми. Их психика... более открытая.
Михаил, когда-то сапер, дополнил:
— Я нанес все места на карту. Они образуют узор. Кольцо. С центром... — он посмотрел на Колю, — именно там, где был наш тот бой. В том ущелье.
Петр Ильич кивнул, будто ожидал этого:
— Дверь там открылась впервые. Когда мы ворвались в ту пещеру после боя... Мы думали, это просто пещера. Но там было холодно. Не природный холод. А тот, что высасывает душу. И тишина. Не обычная тишина, а... подавляющая. Как будто сама реальность затаила дыхание.
Коля все это время молчал, глядя на карту. Потом поднял глаза:
— Они не просто ждут. Они готовят что-то. Ритуал. Им нужно, чтобы мы были там. Все четверо. Чтобы закрыть круг.
— Зачем? — спросила я, хотя боялась услышать ответ.
— Потому что мы были свидетелями, — тихо сказал Петр Ильич. — Мы видели их истинную форму. И выжили. Это делает нас... ключами. Живыми ключами к двери.
Александр достал еще одну фотографию. Старую, пожелтевшую. На ней была карта, нарисованная от руки. Символы, которые я не могла понять.
— Это я нашел в архивах, — сказал он. — Записи экспедиции 1928 года. Они исследовали то же ущелье. Из шести человек вернулся один. Сошел с ума. Но успел нарисовать это. И написать: «Древние спали. Мы их разбудили».
Тишина в комнате стала густой, тяжелой.
— Что нам делать? — спросил Михаил.
Коля встал, подошел к окну.
— Есть только один путь, — сказал он, не оборачиваясь. — Вернуться туда. Все вместе. И закрыть дверь изнутри.
— Это самоубийство, — прошептал Александр.
— Возможно, — согласился Коля. — Но если дверь откроется полностью, они выйдут. И тогда... тогда это будет не война. Это будет конец всего, что мы знаем. Я видел в их глазах. Они не просто хотят убивать. Они хотят погасить свет. Весь свет.
Я посмотрела на этих мужчин. Седых, уставших, израненных жизнью и войной. И поняла — они пойдут. Потому что кто-то должен. Потому что тридцать пять лет назад они выжили не просто так.
— Я еду с вами, — сказала я.
Все повернулись ко мне.
— Нет, — резко сказал Коля. — Это слишком опасно.
— Вы сказали, что я теперь тоже часть этого, — напомнила я. — Они пришли за мной в ту ночь. Я тоже свидетель. И если нужны ключи... — я сделала паузу, собираясь с духом, — может, нужен и тот, кто останется с этой стороны. Чтобы запереть дверь после вас.
Они переглянулись. В их глазах было сопротивление, но и понимание тоже.
---
Подготовка заняла месяц. Мы изучили все, что смогли найти, о том месте. Древние легенды региона говорили о «Спящих под горами» — существах, старше человечества, которые пришли из звезд и уснули, когда мир стал для них слишком ярким. Они питались не плотью, а эмоциями — страхом, отчаянием, ненавистью. Войны будили их. Давали вкусить.
Война в Афганистане стала для них пиршеством. А наш бой... нашим боевым столкновением мы случайно прорвались в их святилище. Увидели их. И тем самым привлекли их внимание к себе лично.
Теперь они хотели завершить цикл. Использовать нас, свидетелей, чтобы открыть дверь полностью. Чтобы выйти из тени.
Мы летели в Кабул как туристы. С фальшивыми паспортами, с историей о группе ветеранов, возвращающихся на места боевой славы. Нас было пятеро — четверо мужчин и я. На границе посмотрели на нас с жалостью и пропустили. Седым ветеранам, возвращающимся в свой ад — кто откажет?
Дорога к ущелью заняла два дня. Местный проводник, старик с лицом, похожим на высохшую землю, качал головой, когда мы назвали место.
— Плохое место, — говорил он на ломаном русском. — Духи там. Злые. Никто не ходит.
Мы заплатили ему вдвое, и он, вздыхая, повел нас.
Ущелье встретило нас тишиной. Не природной, живой тишиной гор, а мертвой, гнетущей. Даже птицы не пели здесь. Воздух был холодным, несмотря на палящее солнце.
— Там, — указал Петр Ильич на скалу в конце ущелья. — Пещера.
Она была именно такой, как в моих кошмарах последний месяц. Темным провалом в скале, словно раной в самом теле горы. Из нее веяло холодом. Тем самым холодом.
Мы разбили лагерь в ста метрах от входа. Наступила ночь. Мы сидели у костра, но его тепло не могло прогнать холод, исходящий от пещеры.
— Завтра, — сказал Коля. — На рассвете.
Никто не спал. Каждый был со своими мыслями, со своими страхами. Под утро я почувствовала чье-то присутствие. Обернулась.
На краю света от костра стоял мальчик. Лет десяти. В простой местной одежде. Он смотрел на нас. Не с угрозой. С... любопытством.
Коля вскочил. Все обернулись.
— Это... он? — прошептал Михаил.
Мальчик сделал шаг вперед. Его лицо было обычным детским лицом. Ничего демонического. Но глаза... глаза были слишком старыми. Слишком знающими.
— Вы пришли, — сказал мальчик по-русски. Чисто, без акцента. — Я ждал.
— Кто ты? — спросил Коля, его рука невольно потянулась к тому куску угля, который он носил с собой с той ночи.
Мальник улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего детского.
— Я — тот, кого вы не убили, — сказал он. — Тот, кто стал мостом. Вы думали, что убили меня тогда. Но вы только... освободили меня. От тела. От человеческого.
Он подошел ближе. Огонь костра не отбрасывал от него тени.
— Я не враг вам, — продолжил мальчик. Его голос звучал странно — как будто несколько голосов одновременно, разных тембров. — Я проводник. Они спят глубоко. Глубже, чем вы можете представить. Но сны их... сны их выходят на поверхность. В страхи людей. В их ненависть. В их войны.
Петр Ильич поднялся, опираясь на трость.
— Что ты хочешь?
Мальник посмотрел на него. В его взгляде была бесконечная печаль.
— Я хочу, чтобы вы помогли мне усыпить их снова. Навсегда. Но для этого... — он перевел взгляд на каждого из нас, — для этого нужна жертва. Не смерть. Что-то большее.
— Что? — спросила я.
Мальник посмотрел на меня. И в его старых глазах я увидела не чудовище. Увидела... ребенка. Настоящего ребенка, запертого в этом бессмертном кошмаре.
— Память, — прошептал он. — Вашу память о них. О том дне. Обо всем, что было после. Если вы отдадите это... дверь закроется. Они снова уснут. И я... я наконец смогу уйти.
Коля подошел к мальчику. Смотрел ему в глаза.
— Если мы забудем... мы забудем и друг друга? Забудем, зачем мы здесь?
Мальник медленно кивнул.
— Вы забудете все, что связано с ними. С этой тайной. С этой войной. Ваши воспоминания о той службе... они сотрутся. Останется пустота. А то, что построено на этой памяти... — он посмотрел на меня, — может рухнуть.
Я поняла. Он говорил о нас. О моем браке с Колей. О нашей любви, которая выросла из его боли, из его тишины. Если он забудет ту войну, забудет тот ужас... забудет ли он и то, как мы встретились? Забудет ли меня?
— Есть другой путь? — спросил Александр. Его голос был твердым, как сталь.
Мальник покачал головой.
— Только этот. Или дверь откроется. И они выйдут. И мир... изменится. Станет темным местом. Местом вечного страха.
Мы смотрели друг на друга. Четверо мужчин, несущих этот груз тридцать пять лет. И я, новичок в этом кошмаре, но уже понимающая его цену.
— Как это происходит? — спросил Коля.
— Вы входите в пещеру, — сказал мальчик. — Все пятеро. Я проведу вас к сердцу. К тому месту, где сон переходит в явь. И там... вы отдадите свои воспоминания. Добровольно. Как дар. Как жертву.
— А ты? — спросил Петр Ильич. — Что будет с тобой?
Мальник улыбнулся. И в этот раз улыбка была настоящей, детской.
— Я наконец увижу солнце, — прошептал он. — Настоящее солнце. А не его отражение в ваших страхах.
Рассвет застал нас у входа в пещеру. Мальник — мы так и не узнали его имени — ждал нас. Он казался более реальным сейчас, более плотным. Как будто наше решение уже начало менять его.
— Готовы? — спросил он.
Коля взял мою руку. Его ладонь была теплой. Настоящей.
— Всегда боятся забыть, — сказал он мне тихо. — Но иногда... иногда забыть — значит освободиться.
Я кивнула, не в силах говорить. Боялась, что если открою рот, то просто разревусь.
Мы вошли.
Пещера оказалась не просто пещерой. Это был лабиринт. Стены светились мягким, фосфоресцирующим светом. На них были вырезаны изображения — не человеческой рукой. Спирали, узоры, которые завораживали и пугали одновременно. Воздух был густым, как сироп, и холодным.
Мы шли за мальчиком. Он вел нас уверенно, как будто знал каждый камень.
Через час ходьбы мы вышли в зал. Огромный, с высоким потолком, который терялся в темноте. В центре зала стоял... не алтарь. Нечто вроде кристалла. Огромного, темного, но излучающего слабый свет изнутри. И в этом свете пульсировали тени. Большие, бесформенные. Спившиеся.
— Они, — прошептал мальчик. — Спящие. Их сны — это то, что вы видели. Их голод — это то, что вы чувствовали.
Он обернулся к нам.
— Подойдите к кристаллу. Положите руки на него. И вспомните. Вспомните все. Каждый момент. Каждый страх. Каждую тень. Отдайте это ему. Он примет. И уснет снова. Навсегда.
Мы переглянулись. Михаил первым шагнул вперед.
— Все ради того, чтобы наши внуки не видели таких снов, — сказал он просто.
Он положил ладони на кристалл. И закричал. Не от боли — от освобождения. Из его глаз потекли слезы, но не воды — света. Тонкие струйки света тянулись от его висков к кристаллу, впитываясь в темную поверхность.
Один за другим подошли Александр, Петр Ильич. Каждый отдавал свою память. Свою боль. Свою войну.
Остались я и Коля.
— Я люблю тебя, — сказал он мне. — Помни это. Даже если я забуду все остальное. Где-то глубоко... я буду помнить это.
— Я тоже, — прошептала я.
Он подошел к кристаллу. Положил руки. И тогда я увидела... не свет. Тьму. Тьму, выходящую из него. Тьму тридцати пяти лет молчания, страха, ночных кошмаров. Она впитывалась в кристалл, и тени внутри затихали, становились спокойнее.
Наконец, он отступил. Повернулся ко мне. Его глаза были пустыми. Чистыми. Как у новорожденного.
— Кто... кто ты? — спросил он.
Мое сердце разорвалось. Но я знала — это цена.
— Я твоя жена, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А теперь моя очередь.
Я подошла к кристаллу. Положила руки. Они были холодными, как лед. Я закрыла глаза. И вспомнила.
Тот вечер в аптеке. Дождь за окном. Старика с тростью. Его рассказ. Ночь, когда тень пришла в квартиру Петра Ильича. Дорогу в Екатеринбург. Собрания. Подготовку. Этот путь. Этот зал.
И еще — Колю. Его глаза, полные боли. Его руки, держащие меня по ночам. Его тихий голос, рассказывающий отрывки правды. Любовь, которая родилась не вопреки его тайне, а из-за нее.
— Забирай, — прошептала я. — Забирай все. И спи. Спи вечно.
Из меня вырвалось... нечто. Не свет, не тьма. Что-то третье. Память. Чистая память. Она вошла в кристалл. И тени внутри затихли полностью. Свет погас. Кристалл стал просто камнем. Темным, холодным, обычным.
Я открыла глаза. Мальник стоял рядом. Но он менялся. Старел на глазах. Из ребенка превращался в юношу, потом в мужчину, потом в старика. И наконец... стал светом. Мягким, теплым светом, который поднялся к потолку пещеры и исчез в темноте.
Только его голос остался, тихий эхо:
— Спасибо. Я свободен.
Мы выбрались из пещеры как во сне. Солнце слепило глаза. Воздух был теплым, живым. В ущелье пели птицы.
Четверо мужчин смотрели на меня. Их глаза были пустыми. Они не помнили, кто они. Почему они здесь. Кто я.
— Как... как мы здесь оказались? — спросил один из них. Тот, кто когда-то был Колей.
Я посмотрела на них. На этих незнакомцев, которые отдали свои прошлые жизни, чтобы мир остался светлым.
— Вы ветераны, — сказала я, чувствуя, как во мне что-то ломается, но и что-то собирается заново. — Вы приехали сюда... закрыть прошлое. А теперь оно закрыто. Навсегда.
Я подошла к тому, кто был моим мужем. Взяла его руку.
— А ты... кто ты? — спросил он.
— Я та, кто поведет тебя домой, — сказала я. — И, возможно... поможет начать все заново.
Мы шли из ущелья, и я знала — ничего не будет как прежде. Он не вспомнит меня. Не вспомнит нашу любовь. Не вспомнит ту войну, которая сделала его тем, кем он был.
Но, глядя на его спокойное, очищенное от кошмаров лицо, я поняла — это не конец. Это другая дверь. Та, что ведет не в тьму, а в свет. И мы пройдем через нее вместе. С нуля. С чистого листа.
Иногда, чтобы спасти будущее, нужно пожертвовать прошлым. Даже если это прошлое — вся твоя любовь. Потому что любовь... любовь можно построить заново. А мир, поглощенный тьмой, — нет.
Мы вышли из ущелья. Солнце светило ярко. И где-то в глубине гор, в темной пещере, кристалл спал. А с ним спали и тени. Навсегда.
И это была победа. Горькая, болезненная, но победа. Потому что свет победил. Даже ценой нашей памяти.