Лиля была неудачницей. Она знала об этом давно. Смотрела на себя в зеркало и видела не человека—две руки—две ноги, а какое-то чучело огородное с висящими верёвками и вечно обгрызенными ногтями. «Неудивительно, что родители отказались от меня, я б тоже ни за что не согласилась, чтоб у меня такой человек жил...» — грустно рассуждала девушка, глядя в зеркало.
Напрасно тётя Тома, ночной воспитатель детского дома, убеждала её, что вовсе не в ней дело. Это родители у неё непутёвые, не справились со своими слабостями, поддались зелёному змию и оттого лишили их родительских прав. И что будут они потом локти кусать, да только поздно будет. «Такую славную девчонку на водку променяли!» — в сердцах восклицала тётя Тома, но Лиля будто её слов вовсе не слышала. В ней всё дело, конечно же, в ней. Может, и запили они, потому что такое страшилище у них родилось.
Если бы не была так зациклена на своих недостатках, то заметила бы, что ничем она от своих сверстниц не отличается. Разве что взгляд виновато-испуганный, да одежда казённая балахонисто-мешковатая. Ей бы приосаниться, расправить плечи, состричь куцую косу и уложить в молодёжную причёску, накрасить реснички да губы поярче и будет самая что ни на есть обычная девчонка.
А ещё Лилю пугало, что совсем скоро ей необходимо будет вернуться в жильё по месту регистрации. И хоть все в детском доме только и мечтали, чтобы быстрее отсюда уйти (она тоже мечтала), но неизвестность пугала так, что девушка спать нормально не могла, а внутри всё сжималось в комок от одной только мысли о «свободе».
С матерью было связано два воспоминания. Одно они идут куда-то, Лиля доверчиво держится за её пальцы, потом они встречают каких-то людей, мама с ними разговаривает так долго, что Лиле становится скучно, но прервать их не смеет: мама будет ругаться. А потом они уже с этими людьми идут куда-то в чужой дом, и Лиля играет во дворе со смешным курносым мальчишкой, и с ним же в обнимку засыпает, потому что мама всё занята разговорами. А второе яркое воспоминание, как та кричала из-за забора детского дома, тянула к ней, к Лиле свои худые руки, и ругалась на «иродов, что забрали мою кровиночку».
И Лиля плакала тоже, а в голове был только один вопрос: кто такие ироды? Уж не те ли это, кто детей ворует и в печь сажает?
И в обеих этих воспоминаниях у мамы было одно и то же платье, девочка хорошо его запомнила. Синее, с белыми цветочками и рукавами, которые надувались пузырём, если в них попадал воздух. Красивые были рукава, и платье красивое. И мама, наверняка тоже, только Лиля её почти не помнит.
А вот отца своего она вообще не помнит. Даже капельку воспоминаний о нём вытащить из памяти не может. Высокий ли он? Худой или толстый? Добрый или злой? Ничего не помнит... А ведь именно к нему ей и предстояло вернуться «по месту регистрации».
О том, что мама пропала и никто о ней уже лет пять ничего не знает, ей говорили. А про отца ничего не сообщали. И встречать он её не пришёл, так и добралась сама на стареньком пыхтящем автобусе до окраины города.
Шла по разбитой поселковой дороге и в памяти всплывали разные воспоминания. Вот тут они с соседским Валеркой (надо же даже имя вспомнила!) дом построили. А вот здесь жила злая бабка, что гоняла их, когда они яблоки у неё воровали. А в этом доме кошка рожала по десять котят, и они таскали их потом по всей улице и расстраивались, когда те подрастали и убегали. А вот и её дом...
Ну как дом... Половинка обветшавшего барака, непонятно каким чудом уцелевшая, потому что вторая половина пострадала от пожара и была похожа на большую обуглившуюся спичечную головку. Лиля робко вошла в дом.
— Здравствуйте...
В дальней комнате — а всего их было две — слышалось бормотание телевизора. А в передней, служившей и кухней и, по-видимому, гостиной всё было запущено донельзя. Окна серые от пыли, занавески на них такие же, стол, обшарпанный и, завален всем, чем только можно: от окурков до ржавой толстой цепи, на которой собак держат. Лиля вздрогнула, когда заурчал старый холодильник, и услышала, как кто-то кряхтит в дальней комнате. Несмело пошла туда, жалея, что отказалась от приглашения тёти Томы пожить пока у неё. Но не хотелось стеснять добрую воспитательницу, у неё в крохотной двушке сын с семьёй ютился, да муж нет-нет, да и выпивал, а после буянил.
— Здравствуйте, — робко заглянула она в комнату.
На старой, проваленной и покосившейся тахте лежал мужчина. По-видимому её отец.
— Кто ты? — прохрипел он, еле открывая глаза и видя и комнату, и Лилю сквозь мутную пелену.
— Дочь...ваша... Лиля я...
Мужчина резко сел и тут же схватился за лохматую голову:
— Что б тебя!
Поднял с пола пластиковую бутылку и принялся жадно пить, по подбородку потекла струйка, он вытер её ладонью. Несколько минут переводил взгляд то на Лилю, то на бутылку в руках, морщил лоб.
— Приболел я, — пояснил он.
Лиля в ответ кивнула.
— Лилька, ты что ли? — воскликнул наконец.
Лиля снова кивнула, а мужчина тут же вскочил, поправил резинку сползающих трико, пригладил волосы.
— Аба! Вот так сюрприз! Ну проходи, доча! Что ж ты раньше-то не сказала, что придёшь. Я б подготовился... Ну вон прибрался бы хоть немного... А выросла-то ты о-го-го как! Сколько тебе? Шестнадцать?
— Восемнадцать... с половиной...
— С половиной? — хохотнул мужчина. — Ну половина — это серьёзно, она всё меняет. Ты в гости?
— Нет, я насовсем...
— Насовсем? — растерялся мужчина, и Лиля испугалась, что он скажет сейчас, что нет для неё места. -А, ну да! Конечно, насовсем. Ты, доча, на меня внимания не обращай... Болею я...
— Давно?
— Давно... А ты голодная поди?
— Нет, меня покормили. А вы кушать хотите?
— Да вот не отказался бы, — мужчина прошёл в переднюю, заглянул в ржавую эмалированную кастрюлю, и с грохотом закрыл крышку. — Только вот нет ничего... Что ж ты не предупредила-то?
— А давайте я вам приготовлю?
— А чегой ты со мной выкаешь-то, доча? Родной папка же я тебе! Отвыкла?
— Ага... — Лиля ходила за ним, не зная, что делать, куда себя деть.
— Ну ничё-ничё, мы это махом исправим, отучим тебя от казённых привычек.
Но так по-настоящему папой назвать она его не смогла, называла папа Петя, хотя и выкать, конечно, перестала. Зато он гордо называл её Лилия Петровна, хвастаясь друзьям, какая у него дочь-красавица, да умница и папку своего не бросила, вернулась к нему.
Она смущалась не привыкшая к объятьям и не знала, что делать, когда приходят в дом гости. Не знала, чем занять себя днём, а оттого начала прибираться. Выскабливала углы, сдирая кожу на пальцах, ползала на четвереньках, намотав тряпку на палку и собирая грязь с углов, которых лет двадцать никто не касался. Пётр деловито кивал и нахваливал. Лиля ждала, что скоро кончатся каникулы и тогда она снова пойдёт в колледж, и хоть что-то в её жизни вернётся в привычное русло. Да, учиться осталось всего год, но глядишь, за этот год что-то придумается, будет какая-то ясность.
Однажды сняла она со шкафа старый чемодан. Рыжий, с непонятными пряжками по бокам и замком, который никак не получалось открыть. И так, и эдак вертела, пока отец не зашёл.
— Давай сюда, гляди, как это делается — он щёлкнул замком и между двух половинок чемодана образовалась узенькая щель.
— А что там?
— Бабка твоя туда всякую всячину складывала.
— Можно посмотреть?
— Ну, конечно!
Он плюхнулся рядом с ней на тахту и начал тыкать жёлтым от курения пальцем, в фотографии.
— Это вот здесь раньше так было. Видишь, дом совсем новый ещё. Отцу от завода его дали, обещали, что временно, а видишь, — он зло ругнулся, — застряли навсегда. И отец умер, так и не дождавшись квартиры в новостройках... А ведь обещали!
Он показывал ещё какие-то фотографии, бумаги, письма. Давал объяснения, Лиля кивала.
— А это вот бабушка твоя. Кстати, тебя в честь неё же назвали!
— Да? — Лиля встрепенулась: интересно услышать что-то о своей истории, хотя бы такую малость.
— Ну-у-у... Мать твоя, Наташка, она же сразу матери не понравилась, и бабушка не больно-то хотела, чтоб мы поженились. А тут Натаха р-ра-з и беременна! И куда деваться? Пришлось жениться, не подонок же я! — он гордо выпрямился, выпятив вперёд костлявую грудь. — А потом ты родилась, и вот Наташка, чтобы матери угодить, решила внучку, тебя то бишь, в честь неё Лилей назвать.
— А потом? — робко спросила девушка, когда отец замолчал.
— Ну а что потом? Права мама была: сбёгла Наташка... Сказала, что к своим поедет, да так и не вернулась. Но это уже позже было, уж тебе лет восемь-девять, наверное, было. Не помню, — он почесал небритый подбородок. — Тебя тогда уже забрали от нас.
— А бабушка что? — Лиля пыталась вытащить из памяти хоть какие-то воспоминания о ней.
— А что бабушка? Она ж умерла, когда тебе два года было. Взяла и сгорела за месяц. Бабы шептались, что порчу на неё кто-то навёл, мол, так быстро не умирают. Вот вроде слегла, и вот уже хоронят. Вот гляди, я сейчас и фотографию найду...
Он принялся перебирать чёрно-белые карточки, наконец нашёл нужную:
— Ба, доча! Так, ты же на неё похожа. Ну-ка, посмотри!
Лиля всматривалась в незнакомое лицо и пыталась найти в нём те же черты, что у себя.
— Нет, ты погляди, — не унимался отец, — Нос-то, нос — вот в точности такой же, длинный, узкий. А подбородок! А волосы, гляди ну ведь так же, как тебя лежат. Вот надо же!
— А кем она была?
— Учителем географии. Вон видишь, глобус стоит? — он махнул на шкаф. — Это всё ещё от неё осталось, рука не поднимается выкинуть. Оттого она Наташку и невзлюбила.
— Отчего?
— Ну Наташка из простых была, а мамка мне в жёны интеллигентную девку присмотрела, коллеги дочь. А я что? Мне ту, что красивше ту и надо было... А мама твоя красивая была, вот как актриса. Идёт, вся такая... такая... волосы у ней развиваются, улыбка то ли манит, то ли смеётся над тобой. Ну какая тут учительская дочь с ней с равнится? Вот так и вышло как вышло... — закончил свой рассказ отец.
— Можно я фотографию себе оставлю?
— Конечно, оставляй! Ты чего спрашиваешь-то?
— А маминой фотографии нет?
— Вот чего нет, того нет... Как-то разругались мы с ней, сейчас уж не припомню из-за чего, а она возьми, да и уйди к Кольке, к соседу. Мол, он зарабатывает лучше и сигареты с фильтром курит. Я разозлился, да и порвал все карточки... Она потом пришла, куда ж денется... Ну да ладно, чего я тебе болтаю лишнего. Красивая у тебя мамка... была. А может и сейчас есть, поди разберись.
Наконец-то хоть что-то узнала о себе Лиля. Пусть совсем крохи, но даже они грели душу. Не сухие воспоминания воспитателей, не строчки из личного дела, а настоящие. Ну и что с того, что не самые приятные, но мама-то у неё красивая была! Такая красивая, что отец ни на кого больше не смотрел. И назвали её не просто первым попавшимся именем, а в честь бабушки! И пусть хоть так, но она чувствовала, что не одна она в этом мире.
В ту ночь, засыпая, скрючившись на старенькой тахте (отец переселился на старый диван в передней) и, закутавшись в байковое с проплешинами одеяло, она положила под подушку бабушкину фотографию и впервые за все эти дни уснула крепко и безмятежно.
~~~~