У каждого времени свои болезни.
У девяностых был гастрит от “Роллтона”, у двухтысячных — поясница от офисных стульев, у наших дней — воспаление лайков.
В ветеринарии это выглядит примерно так: раньше люди заходили с фразой «спасите, он не ест», теперь всё чаще:
— Можно, я вас поснимаю? У меня аудитория ждёт… 🙃
В тот день я как раз думал над тем, что стетоскоп уже не главный символ врача. Его вытесняет кольцевая лампа. Белый круг, который светит в глаза и мягко шепчет: «говори погромче, мы это выложим».
Дверь распахнулась — и в кабинет зашла она.
Сначала — свет. С ним — штатив, микрофон, ноутбук под мышкой. Потом уже женщина.
Лет тридцать. Очень аккуратный макияж, волосы уложены так, будто ветер у неё берёт расписание и отчитывается. На куртке — логотип какого-то блога, на ногтях — нейл-арт с собачьими лапками. И всё это сопровождает голос, который режет воздух:
— Так, девочки и мальчики, мы уже в клинике, — сказала она не мне, а телефону. — Сейчас будем смотреть, насколько здесь… ну… сервис.
Телефон был у неё как младенец: на вытянутой руке, под нужным углом. Я на секунду подумал, что меня вот-вот попросят поставить лайк и подписаться.
А потом я увидел его.
На втором конце поводка, среди всего этого света, логотипов и «девочки, привет», шагал пёс. Маленький шпиц, рыжий, пушистый, как одуванчик в парике. И с таким выражением морды, будто он — единственный живой человек в этой связке.
— Здравствуйте, — всё-таки сказал я, на всякий случай напоминая, что я здесь есть. — Вы к кому и по какому вопросу?
Она наконец перевела взгляд от экрана на меня:
— Ой, здравствуйте. Я Ника. Можно на “ты”? Я блогер, у меня собачий канал, “Мой пушистый смысл жизни”. Миллион двести подписчиков в Дзене, полмиллиона в других соцсетях… — она выдала это так, как будто уже этим фактом должна была лечиться собака. — Мы сегодня к вам “на приём” и чуть-чуть “для контента”. Нормально, да?
Шпиц в этот момент вздохнул. Серьёзно. Очень по-человечески.
— Для меня нормально, — сказал я. — Для собаки — посмотрим. Как его зовут?
— Бубу, — важно ответила Ника. — Ну, вообще, по документам Бублис Лав Карамель Стар, но мы для человеческого сегмента сократили.
Бубу посмотрел на меня, и в его взгляде читалось: «зови меня просто Вася и давай сделаем вид, что ничего этого не происходит».
— Хорошо, Ника, — сказал я. — В чём жалоба?
Она оживилась:
— Ой, классный вопрос! Подождите, давайте ещё раз, уже на камеру, а то сейчас плохо зашло…
Поставила штатив, включила лампу, чуть развернула меня:
— Вот так, да, свет на вас, вы такой… настоящий. Супер. Готовы?
Я, к сожалению, был рождён без функции “готов к съёмке”, но кивнул.
Ника поднесла телефон ближе, включила запись и зазвенела голосом на пару децибел выше:
— Всем привет, это Ника, и сегодня мы впервые с Бубу пришли к новому ветеринару! Посмотрим, что скажет доктор, какие диагнозы будет придумывать… ой, не придумывать, а ставить. Доктор, скажите, как вас зовут?
— Пётр, — сказал я. — Ветеринарный врач.
— Пётр, скажите, пожалуйста, — повернулась она к камере, потом снова ко мне, — в чём может быть причина, что мой пёсик… ну, так иногда… чуть-чуть покашливает, да, Бубу?
Бубу в этот момент не кашлял. Он вообще выглядел идеально здоровым — насколько это возможно у существа, которое таскают по студиям.
— Давно кашляет? — спросил я — уже по-настоящему, не на камеру.
— Ну… — Ника задумалась, — вчера делали прямой эфир, он там чуть звуком странным сделал. Подписчица написала: “У него проблемы с сердцем, срочно к врачу”. И лайков много. Я подумала: раз столько лайков, может, правда проблема.
Я люблю XXI век. Чем больше лайков у паники, тем серьёзнее её воспринимают.
— До этого проблем не замечали? — уточнил я.
— Тааак, подождём, — шепнула она телефону. — Девочки, обязательно пишите, замечали ли вы, что он кашляет…
Потом уже мне:
— Ну, он иногда так… фр-фр-фр, когда после съёмок устает. Мы же часто снимаем — у нас и одежда, и распаковки, и обзоры корма, и “день из жизни Бубу”. Он же звезда.
Бубу сел. И посмотрел на меня усталыми глазами человека, который знает: “звезда” — это когда ты не спишь, не ешь и всё время должен быть “милый”.
— Давайте, — сказал я, — сначала осмотр, потом уже шутки. Можно без камеры?
Ника замялась:
— Ну… без камеры не то. У нас же формат “честный приём у врача”. Подписчицы любят правду. Но если прям нельзя…
Она посмотрела на телефон, на меня, на Бубу. Я уже видел по лицу: у человека внутри идёт борьба между тревогой и охватами.
— Ладно, давайте так, — предложил я. — Сначала чуть-чуть честный приём без зрителей, потом вы снимете, как мы ему выдаём какой-нибудь вкусный финал. И всем хорошо.
Бубу одобрительно кивнул. Ника с явным сожалением нажала стоп.
Как только лампа погасла, с женщины слетел половина глянца. Голос стал ниже, движения — менее картинные.
— Я правда волнуюсь, — призналась она. — У меня просто… всё завязано на нём. Канал, реклама, поездки. Если с ним что-то… — она осеклась, — я даже не знаю, кто я.
Вот это была уже честная фраза. Без фильтров.
Я осмотрел собаку. Сердце — ровное. Лёгкие — чистые. Температура нормальная. Вес — приличный, даже с запасом «любви подписчиц». Зубы хорошие, шерсть блестит. Чуть раздражены глаза — видимо, от постоянного света и косметики вокруг.
— Здоров, как блогер на хайпе, — сказал я. — Кашель, скорее всего, был единичный: подавился, переиграл, переустал. Но… — я приподнял мягко складку кожи вокруг шеи, — вот здесь у вас ошейник сидит туго. Если во время съёмок он активно скачет, плюс свет, плюс шум, плюс много людей — вполне мог “подхрюкать” от удара по трахее.
— То есть… — Ника напряглась, — это моя вина?
— Это не вина, — поправил я. — Это стиль жизни. Но псу всё равно, как это называется. Ему либо комфортно, либо нет.
Она с глотнула.
— Я же… я же всё делаю для него, — сказала она тихо. — У него лучшая еда, самая дорогая одежда, свои рекламные интеграции. Мне пишут бренды: “Мы хотим на вашей собаке выйти в рынок”. Он спит со мной, летает в бизнесе, у него отдельный инстаграм… — она запнулась, — был. Пока не блокнули.
Бубу в этот момент аккуратно положил голову мне на руку. Очень вежливо. Как будто попросил: “Доктор, объясни ей, что любовь — это не только бизнес-класс”.
— А сколько у него в день “выходов в эфир”? — спросил я.
— Ну, по-разному… Сторис пятьдесят, посты два-три, — она, кажется, только сейчас услышала цифры. — Плюс съёмочные дни, там он прям целый день в кадре. Но мы делаем паузы! Я же не монстр.
Бубу вздохнул. Я вспомнил, как иногда, после трёх смен подряд, сам сижу на кухне и думаю: “Пятьдесят сторис — звучит всё-таки лучше”.
— Ладно, — сказал я. — По здоровью: сейчас угрозы не вижу. Но я вижу усталую собаку. Это не диагноз, но это факт. Усталую от постоянной вовлечённости.
Ника чуть подняла брови:
— Но ведь он дома не работает!
— Это вы так думаете, — ответил я. — Он работает всегда, когда на него смотрят. А на него смотрят постоянно — не только глазом, но и объективом. Для собаки это одно и то же: внимание.
Она задумалась. В этот момент я понял, что у нас есть шанс.
— Давайте, — предложил я, — вы сейчас включите камеру, но не будете говорить. Просто снимите, как пес ведёт себя, когда на него никто не строит план.
Она обрадовалась: “контент!” — и тут же поставила штатив. Лампу включила на половину, чтобы «атмосферно», телефон — на запись.
И… замолчала.
Бубу сначала растерялся. Нет привычного голоса: “Бубу, повернись, Бубу, лапку, Бубу, сидеть красиво”. Тишина. Он посмотрел на хозяйку, на меня, на лампу. Помотал ушами. Вдохнул.
А потом… ушёл под стол.
Просто так: медленно, уверенно, как человек, который нашёл единственное нормальное место на корпорате. Скрутился клубком в тени, у моей ноги. Вдохнул, выдохнул и закрыл глаза.
Камера писала чистую, честную картинку: собаки, которая при первой возможности прячется от света.
Ника смотрела на экран. Лоб у неё стянуло.
— Это… — она искала слово, — это как-то… не очень для вовлечения.
— Для вовлечения, может, и не очень, — сказал я. — Зато для психики — идеально.
— Но подписчики напишут: “что за уныние, где милота”…
— А вы им ответьте: “милота ушла спать”. Она имеет право.
Мы оба замолчали. Только Бубу тихонько посапывал.
Я думал, что на этом история и закончится: немного морали, чуть заботы, пара рекомендаций про режим, и Ника уйдёт. Но жизнь любит финальные аккорды.
— Ладно, — встрепенулась она. — Всё, доктор, спасибо. Сейчас мы сделаем финал для ролика, и я не буду его мучить. Чуть-чуть. Обещаю.
Фраза “чуть-чуть” в её устах звучала тревожно.
Из сумки она достала розовый комбинезон с ушами. Стразики, бантики, надпись “STAR DOG”. По ткани было видно: вещь стоит как полдетства.
— Мы должны снять “реакцию на новый лук”, — объяснила она. — У нас контракт. Но это быстро.
Я посмотрел на Бубу под столом. Он открыл один глаз. Будто сказал: «Даже здесь меня нашли».
Ника включила камеру, взяла комбинезон и позвала:
— Бубу, солнышко, иди к мамочке! Будем примерять, смотри, какая прелесть!
Голос снова стал приторным на два тона выше.
Бубу вылез. Неохотно. С видом «ну ладно, давайте, что там у вас по сценарию».
— Так, мои хорошие, — запела в телефон Ника, — сейчас будет примерка, ставьте лайк, если тоже любите, когда ваши хвостики красивые…
Она попыталась натянуть комбинезон. Бубу терпел. Полминуты. Минуту. На второй минуте его морда выразила то, что любой нормальный блогер озаглавил бы словом “устал”.
Я уже собирался вмешаться, но пес сделал это сам.
Он не укусил. Не зарычал. Он вдруг резко вывернулся, выскользнул из комбинезона, как из сковородки, и дал круг по кабинету.
Шлейка задела штатив. Кольцевая лампа шатнулась, как совесть. Телефон полетел на пол, камера развернулась объективом к потолку, потом — к Нике, потом — в мою сторону.
И в этот момент Ника перестала быть “Никой из блога” и стала самой обычной уставшей женщиной, которая слишком долго делала вид, что ей всё в кайф.
— Да что ж ты, блин, опять! — рявкнула она уже низким голосом, без сюсюканья. — Стой, гладкошерстый демон! Сколько можно тебе объяснять, что это работа?!
Она ринулась за псом, задела стул, ругнулась словом, которое в Дзене не монетизируется, наступила на комбинезон, чуть не упала. Бубу забился в угол между тумбой и стеной, глядя на неё большими круглыми глазами. Не испуганными — трезвыми.
Камера всё ещё писала. Где-то в телефоне мелькали комментарии:
«Ого, это прямой эфир?»
«У неё такой голос в жизни?»
«Бедный пёс».
Я аккуратно поймал Бубу, прижал к себе. Он дрожал в руках, но не пытался вырваться — наоборот, уткнулся в мою футболку мокрым носом.
— Стоп, — сказал я уже очень спокойно. — Давайте выключим.
Ника застыла, как будто только сейчас заметила, что у неё зрители. Резко схватила телефон, нажала что-то. Лампа погасла.
Тишина.
В этой тишине было слышно, как у кого-то внутри падает собственная легенда.
— Я… э… сорвалось, — пробормотала она. — Я обычно не такая. Это просто… — она оглядела разгромленный кабинет, смятый комбинезон, меня с собакой на руках, — это просто…
И тут она вдруг села на стул и закрыла лицо руками.
Не плакала. Просто сидела. Как человек, у которого выключили звук.
Бубу перестал дрожать. Осторожно лизнул меня в локоть, посмотрел на хозяйку и тихо вздохнул.
— Ника, — сказал я мягче, — я ведь не подписчик. Мне не надо сейчас версию “как всё на самом деле классно”. Мне можно честно.
Она отняла руки от лица. На ресницах висели остатки туши, но плакать она не собиралась.
— Я устала, — сказав это, она сама удивилась тому, насколько просто это прозвучало. — Я… как будто всё время играю в “милую”, “успешную”, “заботливую”. А в реальности… я ночью сижу и считаю, сколько просмотров надо, чтобы закрыть ипотеку. И если ролик не заходит, у меня ощущение, что я плохая. Мать, хозяйка, блогер, женщина… всё сразу.
Она посмотрела на Бубу:
— Он… единственное живое, что у меня есть. И единственный продукт.
Я кивнул:
— Проблема в том, что одно и то же существо плохо совмещает эти две должности.
Она усмехнулась уголком губ:
— Я знаю. Меня саму раздражают люди, которые детей в ролики тащат. А с собакой можно. С собакой вроде как… он не возражает.
Бубу в этот момент зевнул так, что было ясно: возражает. Просто без юриста.
— Вот вы спрашивали в начале, верю ли я, что животные чувствуют людей, — напомнил я. — Я верю, что они чувствуют, когда человек устал жить. А когда человек устал жить, он начинает жить на камеру.
Она задумчиво посмотрела на выключенный телефон:
— Я этот эфир не сохраню. Меня сожрут.
— Вполне возможно, — согласился я. — Но один пёс уже посмотрел. И ему, по-моему, не понравилось.
Она тихо хмыкнула:
— Вы жёсткий.
— Я честный, — поправил я. — Вы сами сюда пришли “не только по медицине”. По медицине у Бубу всё неплохо. А вот по жизни… ему бы добавить обычных прогулок, где никто не считает шаги.
Мы ещё минут десять обсуждали режим. Я объяснил, что собаке нужна не смена костюмов, а смена запахов. Что час без телефона приносит больше пользы, чем пять сторис с фильтром. Что если уж она хочет “делиться реальностью”, то реальность — это не только “милота и партнёрские ссылки”, но и “сегодня мы просто спали без света в морду”.
На прощание я сказал:
— Попробуйте хотя бы неделю не снимать дома. Только улицу. Без съёмок — дома не живёт никто.
Она вздохнула:
— Подписчики уйдут.
— Остальные останутся живыми, — ответил я. — В том числе и вы.
Она ушла тихо. Без “девочки, всем пока, обнимаю”. Просто забрала Бубу, посмотрела на него, как смотрят не на контент, а на домочадца, и закрыла за собой дверь.
Я подумал, что на этом история и закончилась. Но через месяц она вернулась.
Без лампы. Без штатива. В джинсах и простой толстовке. Волосы собраны в хвост, на ногтях — обычный лак. В руках — тот же Бубу. Взгляд у собаки был более бодрый, у хозяйки — более спокойный.
— Ну как наш блогер-мученик? — спросил я, погладив Бубу по шее.
— Уже просто собака, — ответила она. — Канал удалила.
— Прям совсем? — удивился я. — Не обязательно же в крайности…
— Оставила маленький аккаунт “для друзей”, — сказала она. — Там пять человек. Из них двое — мои тёти. Бубу там спит, ходит, ест. Ничего не рекламирует. Понимаю, что ипотека сама себя не оплатит, но я вдруг увидела в том эфире… — она запнулась, — увидела себя. И поняла, что если уже даже собака от меня прячется, это не жизнь.
Бубу в этот момент облизывал мне пальцы и выглядел счастливым. Настоящим. Без хэштега.
— Я теперь работаю вон в том зоомагазине, — махнула она в сторону улицы. — Продаю чужим блогерам костюмы. Иногда смотрю — и думаю: “Господи, как же вы устали”. Но лезть не буду. Я свою дозу уже получила.
— И как ощущения без камеры? — спросил я.
Она улыбнулась по-настоящему:
— Я первый раз за три года гуляла с собакой вечером и не думала, как это выглядит со стороны. Просто шла. И он шёл. И было… странно. Пусто. А потом — легко.
Я кивнул: да, это известный синдром — ломка после лайков. Но, кажется, она его переживёт.
Когда они ушли, я поймал себя на мысли: пёс действительно сделал ей идеальный контент. Один луч света в кабинет, один срыв, одна честная сцена без монтажа — и у человека сломалась картинка изнутри.
Такой ролик нельзя монетизировать, его не поставишь в рекомендации.
Его нельзя переснять, обрезать, наложить музыку.
Зато он отлично лечит.
Вот поэтому, когда меня в очередной раз спрашивают:
— Пётр, вы верите, что животные чувствуют людей?
Я вспоминаю рыжего шпица, который тихо ушёл под стол от кольцевой лампы, и женщину, которая после одного эфира удалила канал — и наконец стала жить.
И отвечаю:
— Верю. Особенно когда людям давно пора выключить запись.