Предыдущая часть:
В детский дом Алёна попала случайно — после того как напекла гору пирогов для благотворительной ярмарки в честь юбилея заведения. Их мясоперерабатывающий завод давно шефствовал над этим домом, даже выпускал специальную детскую продукцию — сосиски, молочную колбасу. На праздник ожидали много гостей, и одними мясными блюдами не обойтись — нужно было разнообразие. Вот Алёну и отрядили в помощь штатным поварам, чтобы удивлять гостей по полной программе.
Там она познакомилась с маленьким Серёжей. Что-то дрогнуло и оборвалось в её душе, когда она увидела его застенчивую улыбку. Этот мальчик стал первым, кому она… не то чтобы рассказала, а скорее доверила свою страшную тайну. Она укладывала его спать после того, как тот основательно наелся её пирогов. Прочитала сказку, укрыла одеялом. Остальные дети ещё шумели в актовом зале, и в полутьме спальни она тихо, почти шёпотом, начала говорить, будто изливая душу не ему, а самой себе. Серёжа смотрел на неё большими, понимающими глазами, в которых не было осуждения, а только тихое внимание:
— Недавно мой бывший муж приезжал… Совсем как раньше, такой нежный. Обещал, что скоро всё наладится, мы снова будем вместе. Но для начала я должна ему помочь. Муж и жена, говорит, хоть и бывшие, а по старым связям всё равно одна сатана. К нему директор нашего завода обратился — прикрыть надо одну тёмную операцию. Завезли на переработку заражённое мясо, с сальмонеллой. Оно могло отравить людей, даже до смерти… Поставщик отдал его за бесценок, и директор решил на этом заработать. Если его как следует проварить — бактерии погибнут, и всё будет в порядке. Но вот беда — как раз в этот момент на завод приехала проверка. Отобрали пробы. И Денис попросил меня… подменить эти пробы, пока их не увезли в лабораторию. У меня же есть доступ… Я всё сделала, как он просил. А теперь не знаю, чем это кончится. Душа не на месте. А он… узнав, что я провернула это дело, тут же уехал. И снова пропал. Даже не позвонил больше. Словно так и надо.
Произнеся это вслух, она почувствовала не облегчение, а новый приступ стыда. Поторопившись уйти, Алёна пыталась убедить себя уже по дороге домой, что всё обойдётся: опасное мясо переработают в тушёнку, высокие температуры в автоклавах убьют всю заразу. Готовая продукция будет безопасной.
Прошло несколько дней, и тревога понемногу утихла. От Дениса, правда, вестей не было, но в глубине души она всё ещё надеялась, что он вернётся.
Беда пришла позже, откуда не ждали. Всё это упиралось в страшный термин — халатность. А её судят особенно строго, когда последствия переходят все границы. Роковая цепочка событий сложилась с фатальной точностью. Работник завода, которому поручили пустить условно годное мясо на тушёнку, часть партии решил сэкономить — отправил на линию детского питания. Да, там тоже была термическая обработка, которой, в теории, должно было хватить. Но случилась новая незадача: обрыв кабеля, печь отключилась раньше времени. Персонал, посмотрев на почти готовые сосиски и колбаски, махнул рукой: «И так сойдёт, почти готово».
Директор завода, отдавший круглую сумму Денису Игнатьеву и не желавший вдаваться в подробности, как именно тот «решил вопрос» с пробами, схватился за голову, когда новости об отравлении достигли его кабинета. Он немедленно поехал в больницу. Пострадали дети из того самого подшефного детского дома — те самые, что несколько дней назад с аппетитом ели сосиски с пюре. Число заболевших росло: в детском коллективе всё общее — игрушки, спальни, посуда. Немного успокаивало лишь то, что тяжёлых случаев не было, все дети были в состоянии средней тяжести. Но это никак не уменьшало вину взрослых.
Санитарно-эпидемиологические службы, вызванные из другого района для объективности, сработали чётко. Все следы привели на мясоперерабатывающий комбинат. Дальше в дело вступили уже следственные органы, начавшие медленно и неумолимо разматывать этот чудовищный, запутанный клубок.
Прозрение наступило мгновенно. Сопоставив внезапный визит сына и его былую тесную связь с руководством мясокомбината, Галина Борисовна без труда отыскала корни случившейся трагедии. Напрямую спросила Дениса по телефону, причастен ли он. В ответ услышала спокойный, почти ленивый голос, в котором звучала насмешка.
— А разве не этому ты меня всегда учила, мамочка? Своя рубашка, да и кормушка, должны быть ближе к телу. Не переживай так. Грязные пробы в лаборатории поменяла собственноручно та дуреха Алёна. Она меня никогда не выдаст — всё ещё влюблена, как слепая кошка. Никаких доказательств против меня нет и быть не может. В крайнем случае, вся вина ляжет на неё. Пусть отвечает по всей строгости за свою самодеятельность. Я просто скажу, что ничего не знал и не просил её об этом.
Галина Борисовна медленно положила трубку. В ушах стоял звон, а по спине пробежал холодный, липкий страх. Кого она вырастила? Морального урода, циничное чудовище, для которого не существовало ни преданности, ни жалости? Если он так легко отрёкся от Валерия и Алёны, то однажды без колебаний откажется и от неё самой.
Чтобы заглушить эту гнетущую тревогу, она под благовидным предлогом служебной проверки отправилась в больницу. Увиденное там сдавило сердце тяжёлым камнем. Дети, бледные и осунувшиеся, тихо стонали в палатах. Но настоящий удар ждал её в дальнем конце коридора, где у кровати худенького мальчишки сидела Алёна, негромко читая ему книжку. В палате царила непривычная тишина — остальные дети тоже слушали, заворожённые спокойным голосом, и казалось, их боли отступали.
Заметив свекровь, Алёна сразу же отложила книгу и вышла в коридор. Её лицо было бледным, а слова вырывались сбивчиво и торопливо, будто она долго копила их в себе.
— Я хочу, чтобы вы знали… Всё это моя вина. Это я подменила те пробы в лаборатории. Я не стану перекладывать ответственность на Дениса. Это было моё решение, мой ужасный, непоправимый поступок. Я пришла попрощаться с Серёжей… мы с ним подружились. Я даже думала об опеке, хотела стать ему матерью. Хотя знала, что одной мне это не разрешат, надеялась попросить помощи у вас и Валерия… Но теперь все эти планы рухнули. Я ведь, наверное, никогда не смогу иметь своих детей. После того аборта… Денис так хотел угодить вам, так слепо следовал каждому вашему совету. И я пошла у него на поводу. Я не обвиняю вас, прошу понять. Я взрослый человек и сама отвечаю за свой выбор.
Галина Борисовна слушала, и внутри у неё всё холодело. Она понимала весь чудовищный масштаб того, в что они с сыном втянули эту женщину.
Выйдя из больницы, она тут же снова набрала Дениса. Голос её был жёстким и ровным.
— Алёна два года назад была беременна. Это ты заставил её избавиться от ребёнка?
На том конце провода послышался довольный, слегка заплетающийся от выпивки смех. Денис, очевидно, был в хорошем расположении духа.
— Ты же сама твердила, что пелёнки и памперсы нам пока ни к чему. Да и какой из меня отец? Мне ещё пожить для себя надо. И хватит уже названивать, кстати. Я осуществил задуманное — сменил фамилию и отчество. Так что по документам мы с тобой теперь почти что чужие люди. — Он снова рассмеялся, беззаботно и легко. — Не кисни, маман, шучу я!
Затем раздались короткие гудки. Его приятный вечер, судя по всему, был в самом разгаре, и материнские переживания не имели в нём никакого значения. «В конце концов, сальмонелла — не чума, — вероятно, думал он. — Все живы, чего панику разводить?»
В отделение полиции города вошла ухоженная, солидная женщина. Спокойно подойдя к дежурному, она спросила, где можно оформить явку с повинной. Молодой лейтенант с недоумением посмотрел на неё.
— Вы уверены, что по адресу? — переспросил он на всякий случай.
Галина Борисовна — а это была она — холодно взглянула на него.
— Я совершила преступление. Не одно. Поэтому я здесь. А вы, молодой человек, халатно относитесь к обязанностям. Проводите меня в нужный кабинет. Дальше я разберусь сама.
Даже в момент полного поражения она оставалась собой — гордой, несгибаемой, предпочитающей диктовать условия, а не подчиняться им. Позже, в кабинете у опытного майора, её размеренное, подробное признание сначала вызвало лишь ошеломление. «Дамочка с приветом», — мелькнуло у того в голове. Видя это непонимание, Галина Борисовна собралась, и её голос прозвучал ещё твёрже:
— Вам известно о массовом отравлении в детском доме? Десятки пострадавших детей, пища, заражённая патогенами. Виновата в этом я. Теперь цель моего визита стала яснее?
На суде по делу об отравлении, где перед законом предстала целая группа сотрудников комбината, ни Дениса, ни Алёны на скамье подсудимых не было. Галина Борисовна подготовилась к своему последнему акту тщательно, как и ко всему в жизни. Сделать Алёну лишь свидетелем, а Дениса и вовсе вывести из-под удара, помог всё тот же его родной отец, использовавший свои столичные связи для которого репутация новообретённого наследника была дороже судьбы какой-то провинциальной интриганки. Валерий же был рядом с ней всё это время — немой, верный щит, её личная крепость.
Денис не приехал ни на одно заседание, не появился он и в день оглашения приговора. Галина Борисовна заключила молчаливую сделку с директором завода: он не упоминает о просьбе к её сыну, а она берёт основной удар на себя. Обе стороны договора выполнили. Директор на суде подтвердил, что передавал деньги лично ей, сотруднице санэпидемнадзора, за подмену проб. Ей и ему дали по семь лет колонии общего режима. Остальные, виновные в халатности, отделались меньшими сроками.
Валерий и Алёна, сидевшие в зале, пытались поддержать её взглядами, но Галина Борисовна держалась с ледяным, невозмутимым достоинством. Главное наказание — осознание того, во что превратился её сын, — она уже получила. Человеческий суд её больше не пугал.
Алёна уволилась с завода. Вид мяса, проб, лабораторных колб вызывал у неё тошноту. Валерий помог ей оформить все документы на опеку над Серёжей. Теперь их жизнь обрела новый, тихий ритм. Они втроём собирались на уютной кухне Алёны, когда у Валерия был выходной, а у Серёжи — не было школы. Мальчик, пошедший в первый класс, постепенно привыкал к тому, что у него есть семья. Выпечку Алёны охотно принимала местная пекарня — на скромную жизнь хватало, а большего ей, великой мастере пирогов, никогда и не было нужно.
В колонию к Галине Борисовне они ездили по очереди, не пропуская ни одного разрешённого свидания. Время шло. Все надеялись на условно-досрочное освобождение и ждали её возвращения.
Однажды, после очередного визита Алёны, Галина Борисовна вернулась в барак и угостила сокамерниц привезёнными пирогами. Одна из женщин, с наслаждением попробовав кусок с черемшой, воскликнула:
— Обалдеть! Кто у тебя так печёт? Прямо детство вспомнилось, самые счастливые годы.
«Железная леди», как её здесь прозвали, отломила кусочек пирога. И впервые за все годы, проведённые за решёткой, а может, и за всю свою жизнь до неё, её лицо озарила улыбка — по-настоящему тёплая, мягкая и беззащитная.
— Это моя дочь печёт. Она у меня на многое способна.