Вы когда-нибудь пробовали говорить с пустотой? Не с той, что в голове, а с вполне конкретной — справа от себя. Там, где раньше сидел человек, который знал о тебе больше, чем жена, а теперь лежит только смятая пачка накладных и старый атлас дорог.
Я не из тех, кто верит в мистику. Моя работа простая: крути баранку, следи за датчиками, не спи. Двадцать пять лет за рулём научили меня верить только глазам, тормозам и прогнозу погоды. Если кто-то начинает рассказывать про призраков на обочинах или вещие сны, я обычно молча доливаю кипятка в кружку. Усталость рисует и не такое, особенно когда идёшь третьи сутки с перерывом на короткий сон у заправки. Мозг — штука хитрая, он тебе и чёрта лысого покажет, если перегреется.
Так я думал до прошлой осени. До того рейса на Ростов.
Михалыч, мой сменщик, ушёл быстро. Сердце. Мы с ним пятнадцать лет одну кабину делили. Знаете, это как старые супруги — слов уже не надо, по одному вздоху понимаешь, что человек думает. Он умер дома, в выходной. А я в это время был в рейсе, где-то под Казанью. Даже на похороны не успел — логистика, штрафы, сроки. Приехал уже на свежий холмик.
И вот эта вина меня грызла. Не то что не успел, а то, что мы с ним в последний раз поругались из-за какой-то ерунды. Из-за маршрута, кажется. Я ему тогда буркнул что-то резкое, дверью хлопнул и ушёл спать. А он так и остался сидеть, курить свои вонючие папиросы. И всё. Больше мы не говорили.
В тот вечер я шёл по М-4 «Дон». Погода была дрянная — мелкий, противный дождь, который не смывает грязь, а размазывает её по стеклу. Дворники скрипели, монотонно отсчитывая секунды. В кабине пахло остывшим кофе и сырой курткой. Я включил рацию, но там был только треск и редкий мат дальнобойщиков, обсуждающих цены на солярку. Выключил. Тишина давила ещё сильнее.
Справа, на сиденье Михалыча, лежала его старая зажигалка. Дешёвая, газовая, красного цвета. Я её так и не убрал. Иногда рука сама тянулась, щёлкала кремнем, просто чтобы звук услышать.
Дождь усилился. Видимость упала метров до пятидесяти. Я сбросил скорость, хотя график поджимал. Глаза устали, дорожная разметка начала расплываться. И тут, в свете фар, прямо на разделительной полосе, я увидел силуэт.
Реакция сработала раньше мысли. Я ударил по тормозам так, что фуру повело. Сзади, слава богу, никого не было. Тягач с тяжёлым вздохом пневматики замер, встав чуть наискосок. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали — тот самый противный тремор, который бывает после выброса адреналина.
Я включил аварийку, схватил монтировку (привычка) и выпрыгнул под дождь.
На асфальте, прямо перед бампером, сидел пёс. Обычная дворняга, крупная, грязно-серого цвета, вся мокрая насквозь. Шерсть сбилась в сосульки. Он не убегал, не рычал, не скулил. Он просто сидел и смотрел на свет фар.
— Ты что, смертник? — крикнул я, пытаясь перекричать шум дождя и гул собственного пульса. — Жить надоело?!
Пёс медленно повернул голову в мою сторону. И вот тут меня прошиб холодный пот. Не от дождя. От взгляда.
У него были удивительно спокойные глаза. Не собачьи. В них не было страха перед огромной машиной, не было голодного блеска или агрессии. Была какая-то… усталая мудрость. И укор.
Он поднялся. Я думал, убежит в поле. Но он подошёл ко мне. Хромал на переднюю лапу. Подошёл вплотную, ткнулся мокрым носом в колено и тяжело вздохнул. Этот вздох… Знаете, как вздыхает человек, когда у него закончились аргументы в споре, но он всё равно на тебя не злится?
— Ну и что мне с тобой делать? — спросил я уже тише.
Пёс обошёл меня и направился к кабине. Встал у пассажирской двери и посмотрел наверх. Потом на меня. Потом снова на дверь.
— Нет, брат, — сказал я. — В кабину нельзя. Грязь, шерсть, да и вообще…
Он не двигался. Просто стоял и ждал. И в этой его позе, в том, как он чуть склонил голову набок, было что-то до боли знакомое. Меня как током ударило. Михалыч так стоял. Всегда, когда ждал, пока я закончу возиться с документами или заправкой. Чуть ссутулившись, голова набок, и этот взгляд — «ну сколько можно копаться?».
Я открыл дверь.
— Залезай, чёрт с тобой.
Он запрыгнул удивительно легко для хромого. Сразу, без суеты, свернулся калачиком на коврике перед пассажирским сиденьем. Не на кресле — туда он даже не посмотрел. Лёг внизу, где обычно стояла сумка Михалыча.
Я вернулся за руль, мокрый и злой на самого себя. Зачем мне собака в рейсе? Куда я его дену? Но выгонять уже было поздно. Тронулись.
В кабине сразу запахло мокрой псиной. Запах резкий, неприятный, но странным образом он перебил ту мёртвую, стерильную пустоту, которая висела здесь последние месяцы. Пёс лежал тихо, только иногда вздрагивал во сне.
Километров через пятьдесят дождь кончился. Я начал успокаиваться. Включил печку посильнее, чтобы гость обсох.
— Как звать-то тебя? — спросил я в пустоту.
Пёс поднял голову. И сделал то, от чего у меня чуть руль из рук не выскочил. Он потянулся носом к карману двери, где лежала та самая красная зажигалка Михалыча. Ткнул её носом, она упала на коврик. Он положил на неё лапу и снова посмотрел на меня.
Михалыч вечно терял эту зажигалку. И вечно искал её именно там, в кармане двери, громко ругаясь, пока она не падала на пол.
Я съехал на обочину. Заглушил мотор. В кабине повисла звенящая тишина, только остывающий металл потрескивал.
— Михалыч? — спросил я шёпотом. Чувствуя себя полным идиотом. Взрослый мужик, 54 года, разговариваю с собакой.
Пёс не ответил, конечно. Он просто смотрел. Долго, внимательно. А потом зевнул, широко, со смешным таким скрипом челюсти, и положил голову на лапы, прямо поверх зажигалки.
И в этот момент меня отпустило. Тот самый камень, который давил на грудь с момента похорон, вдруг рассыпался в песок. Я понял, что он не злится. Что тот наш дурацкий спор не имел никакого значения. Что он всё слышал, всё знал, и про то, что я не успел попрощаться — тоже знает. И не обижается.
Я сидел в темноте, слушал дыхание пса и чувствовал, как по щекам течёт. Не скупые мужские, а нормальные такие слёзы, которых я себе не позволял уже лет тридцать.
Мы проехали вместе до Ростова. На стоянке я купил ему самых дорогих сосисок, какие нашёл. Он съел их с достоинством, не жадно. Я думал, заберу его себе. Назову, может быть, Полкан. Или, чем чёрт не шутит, Миша.
Но утром, когда я оформлял документы на складе, оставив его в приоткрытой кабине, он ушёл. Я вернулся — дверь приоткрыта шире (видимо, лапой толкнул), коврик пустой.
Я обегал всю стоянку. Спрашивал охранников, водил. Никто не видел крупного серого пса. Будто его и не было.
Только зажигалка лежала не в кармане двери, а на пассажирском сиденье. Ровно посередине.
Я не знаю, что это было. Может, просто совпадение. Может, у меня нервы сдали, и я напридумывал себе лишнего. Скептик во мне говорит: «Серёга, это просто бродячая собака, которая хотела погреться и пожрать».
Но есть одно «но». С того рейса я больше не чувствую пустоты справа. Кресло пустое, да. Но тоски нет. Есть спокойная, тихая память. И уверенность, что мы с ним нормально попрощались.
Иногда, когда фары выхватывают из темноты блестящие глаза на обочине, я притормаживаю. Не потому, что боюсь сбить. А просто… вдруг кому-то ещё нужно передать привет? Или просто погреться. Теперь я точно знаю: иногда, чтобы услышать самое важное, не нужны слова. Достаточно просто вовремя нажать на тормоз и открыть дверь.