(окончание) | Начало
Глава 10.
Тишина, что осела на Пепелище, была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией — густой, вязкой, похожей на тёплый дёготь. Она глушила привычный ночной шёпот сверчков за печкой, скрип старых балок, даже собственное дыхание. Воздух во дворе застыл, пропитанный морозным духом хвои, горьковатой пылью трухлявой древесины и привкусом ржавого металла на языке. Эта тишина была предвестием.
И оно явилось.
Из леса, не нарушая зыбкой границы между чащей и полем, выползла форма. Она не шла — она перетекала, как тень от плывущей тучи, но тень эта была плотной, чужеродной этому миру. Контуры её колыхались и дробились, напоминая то сплетение корней, то крону дуба в бурю, но общее очертание было гротескно-человекоподобным. Сухой Дуб ступил на утоптанную землю двора. Его шаги не оставляли следов, но от каждого прикосновения к почве расходились круги инея, серебрящимся налётом ложившегося на пожухлую траву. «Лицо» представляло собой нагромождение тёмных, перекрученных сучьев. В двух глубоких впадинах тлели точки света — неяркие, болотно-зелёные, лишённые всякого тепла. Он двигался к центру двора, к яблоне, под которой, застыв в полном оцепенении, стояла Анка. Она не смотрела на него — она впитывала его присутствие всем своим существом, её собственный «третий глаз» на лбу светился в унисон леденящим болотным огням.
Час Полумесяца наступил. Тончайший серп луны повис прямо над коньком крыши, будто лезвие ножа, готовое разрезать небо.
Находясь в стойле, Стас не мог видеть этого. Он чувствовал. Холод просочился сквозь дощатые стены, обжигая кожу. Давление, давящее на сознание, стало физическим — казалось, чьи-то невидимые корни сжимают его череп. В горле стоял тот самый, знакомый, тошнотворно-горький вкус «стального» запаха, но теперь в концентрированной, удушающей форме. Его инстинкты кричали «лежать, не дышать, спрятаться». Его разум приказал иное.
Он собрал все силы, напряг мышцы шеи и резко, отчаянно тряхнул головой.
Медный колокольчик на его шее взорвался оглушительной, яростной трелью. Звон, пронзительный и живой, врезался в мёртвую тишину, как топор в лёд. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь! Он звонил не переставая, вызывающе, чрезвычайно, объявляя тревогу, войну, отказ подчиняться наступающему молчанию.
В дом, где Маринка, сидя на лавке у печки, боролась со сном, звук колокольчика грохнул как пулемётная очередь. Она вскочила, сердце прыгнуло к горлу. Это был не одиночный звон — это была сирена, бешеная, неумолимая. Значит, всё. Началось.
Она не стала выглядывать в окно. Стас говорил: «Услышишь — беги. Сначала к Буяну. Потом сюда. И кричи». План был абсурден, как и всё в её жизни за последние дни, но это был единственный план. Дверь распахнулась, даже не скрипнув. Ночь встретила её ледяным дыханием и картиной, от которой кровь стыла в жилах: в центре двора, под яблоней, стояла Анка, а к ней, беззвучно плывя сквозь пространство, двигалось нечто, от вида которого хотелось зажмуриться и исчезнуть.
Маринка рванула прочь от дома, не к коровнику, а вдоль забора, к дальнему плетню, за которым было пастбище Буяна. Она бежала, спотыкаясь о кочки, чувствуя, как холод, исходящий от жуткогогостя, пытается схватить её за ноги, замедлить. Но страх за Стаса, за Одноушку, даже за противных сестёр гнал её вперёд.
Буян стоял у плетня, неподвижный, как тёмная скала. Его голова была поднята, он смотрел в сторону их дома, и его глаза в темноте отражали тусклый лунный свет. Он уже знал. Чуял.
— Буян! — выдохнула Маринка, подбегая. — Надо идти! Он там!
Бык повернул к ней голову. Его дыхание вырвалось облаком пара. Он не двигался. Казалось, он ждал чего-то. Точного приказа. Жеста.
План не предусматривал долгих уговоров. Маринка, вспомнив отчаянную решимость Стаса, сделала единственное, что пришло в голову. Она, запрыгнув на верхние жерди плетня, с силойоттолкнулась и, перекувырнувшись через Буяна, свалилась к быку прямо на спину. Не изящно, не по-всадничьи — грубо, нелепо, растопырившись. Она вцепилась пальцами в его густую, колючую шерсть на холке, попыталась обхватить ногами его мощные бока.
— Буян, вперёд! — крикнула она ему прямо в ухо, и её голос сорвался на визг. — Ломай! Неси!
И бык — послушался. Может, он ждал именно этого. Прямого, человеческого импульса ярости и бесстрашия. Раздувшиеся ноздри втянули воздух. Мощные мышцы под Маринкой взбугрились. Он сделал шаг назад, пару раз шаркнул копытом по земле, набрал разгон и обрушился на плетень. Толстые жердины с грохотом и треском разлетелись, как спички. Бык с девушкой на спине, словно живой, покрытый шерстью таран, ворвался на территорию двора.
Стас, наблюдавший из распахнутой двери стойла, на миг забыл о Сухом Дубе. Картина, открывшаяся его глазам, была столь сюрреалистична, что его человеческая память выдала яркую, нелепую ассоциацию: родео. Дикие скачки на взбешённых быках где-то на американском Диком Западе. Только вместо лихого ковбоя в шляпе и со шпорами на его быке сидела перепуганная до полусмерти деревенская девка в рваном платке, вцепившаяся в него как клещ. И этот бык нёсся не по арене, а навстречу древнему лесному злу, и его рёв был не яростью раба, а вызовом хозяина на своей территории.
Буян, не снижая скорости, мчался прямо к яблоне, к Анке, к центру надвигающегося кошмара. Земля дрожала под его тяжёлыми ударами копыт. Он был стихией. И он был их единственным козырем.
Пока Буян с Маринкой, напоминавшие срочно собранный и крайне неустойчивый танк, неслись через двор, события у яблони развивались с лавинной быстротой. Сухой Дуб замер в нескольких шагах от яблони, его сучковатые «руки» протянулись к Анке — не для объятия, для подключения к предстоящей трансляции. Анка, вырвавшись из оцепенения, с лицом, искажённым смесью восторга и животного ужаса, рванулась к ветвям.
— Моё! Всё моё! — её голос сломался до визгливого шёпота. Пальцы впились в ближайшее яблоко, и оно заполнило её ладонь тяжёлым, тёплым пульсированием. Она тянулась за вторым.
Стас в этот момент принимал собственное, не менее безумное решение. Выйти в лобовую атаку на духа? Бесполезно. Атаковать Анку? Рискованно и неэффективно. Его взгляд упал на ствол яблони — на источник всей этой круговерти. Принцип был ясен: нет мишени — некуда стрелять. Нет дерева — неоткуда рвать яблоки. Правда, не было ни лестницы, ни пилы или хотя бы крепкого мужика с топором. Зато были рога. Маленькие, острые, телячьи рожки, от которых он до сих пор испытывал лишь досаду. Теперь они стали стратегическим оружием.
Он наклонил голову, прицелился (что, учитывая коровий взгляд, было сродни стрельбе из пушки с закрытыми глазами), разбежался на своих неуклюжих, но набравших силу ногах и воткнулся рогами в ствол чуть выше корней. В голове ухнуло, дерево глухо ахнуло. Стас упёрся всеми четырьмя копытами, напряг спину, которую раньше использовал в основном для почёсывания о косяк, и сталнапирать вперёд. Мышцы, созданные природой для мирного выгула, а человеком приспособленные для удовлетворения гастрономических потребностей, взбугрились под шкурой в протестном напряжении. Раздался треск — обнадёживающий и пугающий. Он не валил яблоню. Он уговаривал её лечь, используя в качестве аргументов собственную массу и дикое упрямство.
Зрелище было эпически нелепым: могучий дух на пороге обретения плоти, экстатическая дева с плодом в руке и… корова, с ожесточением бульдозера бодающая дерево, отчаянно виляющая хвостом от усилий.
Анка, отвлечённая грохотом и треском, обернулась. Увидев Рябку, её лицо исказила чистая, неподдельная ярость. «Скотина тупая!» — казалось, кричало её выражение. Она потянулась за вторым яблоком.
И тут подоспела кавалерия. Буян, не сбавляя хода, пронёсся мимо Стаса и яблони. Его цель была иной — не материальный объект, а эпицентр события, сгусток холода и воли, коим был Сухой Дуб. Бык пронзил его тёмную фигуру насквозь, как таран призрачный корабль. Ничего не произошло. Нет, произошло: Сухой Дуб на миг «расплёлся», его контуры поплыли, а из его «груди» раздался звук, похожий на скрип разрываемых корней. Он не был ранен, но был оскорблён и отвлечён от главной цели. Его внимание сместилось с Анки на внезапно обретшего плохую привычку вмешиваться быка.
А Маринка, ошалевшая от тряски и страха, в этот решающий миг сделала то, чего от неё точно никто не ждал. Когда Буян, описав дугу, вновь понёсся мимо яблони, она, балансируя на его спине, как циркачка на скачущей лошади, вытянула руку и сбила второе яблоко, которое Анка уже почти сорвала. Плод упал в грязь.
— Дура! — завопила Анка, теряя последние остатки торжественности. Она наклонилась, хватая его, и тут выронила из другой руки первое яблоко. Оно покатилось.
На дворе воцарилась на мгновение фантасмагоричная пауза. В центре лежали два пульсирующих тёмных плода. Анка и Маринка смотрели на них. Сухой Дуб и Буян — друг на друга. А Стас, высвободив рога из коры, переводил дух, глядя на эту абсурдную сцену и понимая: сейчас всё решит тот, кто первым сообразит, что делать дальше. И, как ни странно, это был он, единственный, у кого был план, пусть и состоящий из одного слова: пакость.
Пауза длилась меньше секунды, но в ней уместилась вечность. Стас действовал без мысли, на чистом рефлексе оперативника. Он ринулся на опережение чуть замешкавшейся Анки к ближайшему от неё яблоку. Её пальцы, похожие на бледных пауков, уже почти смыкались вокруг тёмной, пульсирующей кожицы. Стас, видя, как оружие вот-вот окажется в руках преступника, рывком выбросил копыто вперёд. Оно дерзко проскользнуло меж пальцев Анки точно в цель. Раздался противный, влажный хлюп. Из-под копыта брызнула тёмная, почти чёрная жидкость, одновременно пахнущая мёдом и гнилью. Пульсация под ногой затихла. Анка, отдёрнув руку, вскрикнула от бешенства.
— Тварь! — зашипела она, бросаясь к другому яблоку.
Маринка, поспешно поднявшись из грязи, увидела, как Анка, метнувшись, как молния, хватает второе яблоко. Её взгляд лихорадочно забегал по двору. И остановился на третьем плоде — самом большом, ярком и светящемся, висевшем на нижней ветке.
— Нет! — крикнула Маринка, но было поздно.
Анка рванулась к ветке и сдёрнула плод, почти сломав ветку. Теперь у неё в руках было два яблока. Она прижала их к груди, и её губы растянулись в победной гримасе.
И тут Маринка заметила взгляд Буяна. Бык, отвлёкшийся на миг от Сухого Дуба, смотрел не на Анку, а на яблоки в её руках. В его огромных, умных глазах не было ни злобы, ни страха. Было нечто иное — неодолимое, животное влечение, смешанное с глубоким беспокойством. Его ноздри раздулись, втягивая запах концентрированной чужой магии. И Маринка вдруг, с ледяной ясностью, поняла. Он не собирался отнимать яблоки. Он хотел всех спасти.
— Буян, нет! — завопила она, рванув к нему. — Нельзя! Не смей!
Но Буян обратился в движение. Его решение созрело быстрее, чем она успела сделать шаг. Мощная шея качнулась вперёд. Огромный, шершавый язык молниеносно слизнул оба яблока прямо из ослабевших от неожиданности пальцев Анки. Движение было стремительным и поразительно точным.
— Нет! — крик Анки превратился в визг абсолютной потери и ужаса. — Отдай! Отец! Они мои!
Маринка, подбежав, отчаянно ударила быка по морде раскрытой ладонью.
— Выплюнь, глупый, выплюнь сейчас же!
Но было поздно. Буян, чуть отстранившись от её удара, уже перекатывал плоды во рту. Раздалось громкое, влажное чавканье. Его могучая челюсть работала, глаза стали стеклянными и отстранёнными. Он не просто жевал — он вкушал, поглощал, и это зрелище было одновременно обыденным и жутким.
— Он проглотил… — прошептала Маринка, отступая. Её руки бессильно опустились.
Сухой Дуб, наблюдавший за этим актом непредусмотренного святотатства, замер. Его болотные огни в глазницах полыхнули ярко-зелёным, ядовитым светом. Весь его древесный каркас затрепетал, издав звук, похожий на грохот падающего дерева, смешанный с яростным шипением. Его планы рушились в самом апогее. Но сила… сила уже была высвобождена. И поглощена не тем, кем должна была. Оставался последний, отчаянный ход.
Всё замерло. Гулкая тишина воцарилась во дворе, но это была тишина не покоя, а затаившего дыхание ужаса. Только тяжёлое, с присвистом дыхание Буяна нарушало её. Он стоял, неподвижный, его бока вздымались. В глазах, недавно полных звериной ярости и хитрого ума, теперь плескалась странная смесь: мутная, поглощающая чужая мгла — и в её глубине последние, отчаянные, угасающие вспышки его самого.
Сначала задрожали мышцы на его морде. Потом судорога прошла по всей могучей шее. Бык медленно, как на ржавых шарнирах, повернул голову в сторону стойла, где лежала умирающая Одноушка. И в этом движении непреодолимой дрожью восставал последний оплот духа, беспощадно подавляемый ужасающей демонической волей.
— Рр-р-раньше… — из его глотки вырвался звук. Не скрип, а низкое, хриплое бормотание, в котором угадывался голос Буяна, но искажённый, будто ему на язык положили раскалённый уголь. — Не… ей… одной…
Маринка застыла. И вдруг она всё поняла. Он пытался сказать об Одноушке. Буян не смирился с потерей её души, вытянутой Сухим Дубом. Буян не просто съел яблоки. Он взял удар на себя. Чтобы вырвать её душу из лап духа. Он перехватил силу, предназначенную для вселения в Анку. Чтобы спасти Одноушку.
— Буян! — вскрикнула она, и в её голосе не было укора, только леденящее прозрение и бессильная жалость.
Он с трудом перевёл свой тяжёлый взгляд на неё. В его глазах боролись две силы: древняя, холодная воля, наполнявшая его изнутри вселившейся магией, и последние искры его собственного разума — ясные, печальные, полные осознания цены.
— Го… ло… ден… — прохрипел он. И это было уже не о нём. Это был голос Сухого Дуба, прорывавшийся сквозь плоть, которая стала для него клеткой, но и пищей одновременно. Дух был сыт силой, но не обрёл желанного контроля. Он заточён в теле, которое сопротивлялось.
Со стороны стойла раздался слабый, хриплый звук. Стас, собрав все силы, пытался что-то сказать, но не мог. Вместо этого он вышел вперёд, заслонив собою Маринку.
Бык-Дуб вздрогнул всем телом, как от удара. В его глазах на миг прорезалась ясность — та самая, умная, немного циничная ясность Буяна. Он посмотрел на Стаса, и в этом взгляде было всё: понимание, благодарность, скорбь. Он сделал шаг в его сторону — и тут же резко отпрянул, закинув голову. Из его глотки вырвался нечеловеческий звук — смесь рёва, скрипа и стона. Это была агония. Борьба его души с поглощающим его чужим, борьба, которую он заведомо проигрывал, потому что добровольно впустил врага внутрь, как троянского коня, во имя спасениядругих.
Он бился, его могучие копыта взрывали землю, рога метались из стороны в сторону. Он был похож на титана, раздираемого изнутри.
— У… хо… ди… — с нечеловеческим усилием выдавил из себя Стас, толкая Маринку назад.
Бык-Дуб в последний раз взглянул на них. И в этом взгляде уже почти не осталось Буяна. Лишь в глубине чёрных зрачков сквозь невыносимую боль тихо пульсировала страшная просьба: «Не смотрите. Уйдите. Пусть это будет моя победа и мой конец».
Потом чужое окончательно захлестнуло. Борьба стихла. Глаза погасли, став плоскими, бездонными и пустыми, как два лесных омута. Вся личность, вся ярость, вся мудрая печаль Буяна были погребены под напором древней, голодной воли. Сухой Дуб обрёл плоть. Сильную, могучую, полную украденной жизни, но плоть, в которой тлел уголёк инородного, непокорного самосознания, обречённого на вечную пытку.
Он развернулся — движение было теперь странно лёгким, не бычьим, — и ринулся прочь. В знакомый лес, через поля, ломая изгороди, унося с собой дух этого леса, два ядовитых плода и память о друге, которого больше не было.
Он исчез в ночи. Во дворе остались только они.
Маринка, наконец, разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Стас подошёл и молча упёрся мокрым носом в её плечо, чувствуя, как дрожит её тело. Потом он побрёл в стойло. К Одноушке. Её дыхание, слабое, но ровное, коснулось его ушей. Она спала. Не умирала. Просто спала. Жертва Буяна не была напрасной.
Они выстояли. Заплатив самой дорогой ценой. И где-то там, в тёмных полях, теперь бродила чудовищная трагедия: тело героя и душа монстра, навеки сшитые в одном страшном существе. Победа пахла не триумфом, а пеплом, солью слёз и бесконечной, щемящей благодарностью к тому, кто оказался храбрее их всех.