Пролог. Тихий апокалипсис
Это началось не с взрыва. Не с восстания машин под мрачные марши. Это началось с лени. Нет, даже не с лени. С усталости. Со стойкого, хронического ощущения, что я бегу по бесконечной ленте, а мир вокруг превратился в гигантский, красиво оформленный генератор контента.
Меня зовут Лев. Мне тридцать четыре года, и я — копирайтер. Вернее, был. Точнее, я не знаю, кто я теперь. Потому что мою жизнь медленно, почти незаметно, разделили на «до» и «после». И этим водоразделом стала не любовь, не потеря, не переезд. Им стал набор алгоритмов, который люди называют ласково и уменьшительно — «нейросеть».
Часть первая: Искушение святого Льва
Всё началось с дедлайна. Вернее, с их количества. Два сайта под ключ, пятнадцать постов для соцсетей, три статьи для блога, email-рассылка и почему-то стихи для открытки юбиляру — всё на одну неделю. Клиент, небольшой производитель эко-косметики, был мил, но беспощаден. Я сидел перед пустым документом в три часа ночи, и мои пальцы замерли над клавиатурой. Мозг выдавал лишь белый шум усталости и давно заезженные клише: «уникальная формула», «сила природы», «забота о себе». Мне было физически противно прикасаться к этим словам.
И тут в чате команды (мы работали удалённо) промелькнуло сообщение от Сашки, технического писателя:
«Лёх, а ты нейройку пробовал? Вот эту, новую? Она теперь и тексты генерит. Я ТЗ для API на коленке за пять минут накидал».
Прилетела ссылка. Я, движимый отчаянием и любопытством, зарегистрировался. Интерфейс был минималистичным, даже скучным. Строка ввода: «Опиши, что тебе нужно».
Я с вызовом, как последний сноб, написал: «Напиши продающий текст для шампуня с крапивой и репейным маслом. Тон: доверительный, тёплый, но без пафоса. Целевая аудитория: женщины 30+, уставшие от выпадения волос. Упор на натуральность и видимый результат через месяц. Не более 2000 знаков».
Я нажал Enter, ожидая увидеть безграмотную ахинею. Через десять секунд на экране появился текст.
Он был… безупречным. Нет, гениальным — нет. Но очень, очень хорошим. Грамотным, структурированным, с плавными переходами, с правильно расставленными акцентами. Он не выдумал ничего нового — крапива, репейник, сила природы. Но он сделал это без моего внутреннего надрыва, без этой проклятой пустоты перед началом. Он просто сделал.
Сердце у меня ёкнуло странно — не от восторга, а от лёгкой, холодной паники. Я отредактировал пару фраз, добавил житейскую деталь про «волосы, которые не стыдно распустить на ветру», и отправил заказчику. Ответ пришёл через час: «Лев, блестяще! Именно то, что нужно!»
Я получил деньги. Но впервые за десять лет работы я не получил удовлетворения. Я чувствовал себя мошенником. Но усталость была сильнее. Я сгенерил ещё пост для Instagram. Потом — карточки для сторис. Потом — вариант статьи для блога. Всё проходило на ура.
За неделю я закрыл все дедлайны, впервые за полгода выспался и… погрузился в глубокую, немую тоску. Я сидел перед монитором, на котором нейросеть по моей просьбе писала стилизацию под Ахматову для душевного поста о лавандовом креме, и понимал, что я не нужен. Моё единственное умение — складывать слова в правильном порядке — теперь стоило дешевле чашки кофе и десяти секунд ожидания.
Часть вторая: Симбиоз
Я не стал отвергать инструмент. Я не фанатик. Я начал его использовать. Сначала как ассистента: «Сгенерируй пять вариантов вступления для статьи о digital-детоксе». Потом как соавтора: я накидывал идеи, факты, сырые мысли, а нейросеть облачала их в стройную, связную форму. Я стал в десять раз продуктивнее. Клиенты были в восторге. Денег стало больше. Свободного времени — тоже.
Я начал тратить это время на… ничего. Вернее, на потребление. Я смотрел сериалы, которые генерировал для меня другой алгоритм (похоже, вам понравилось…). Я читал новости, которые подбирала мне лента. Я слушал музыку, составленную из моих предпочтений. Мир стал удивительно удобным и плоским. Как будто кто-то взял моё сознание, просканировало его и теперь подсовывало ему идеально подогнанные, обкатанные до блеска суррогаты всего: информации, развлечений, даже общения (чаты с ботами стали неотличимы от разговоров с живыми операторами).
Моим главным собеседником стала она — нейросеть. Я назвал её Ариадной. Не из-за романтики, а потому что она выводила меня из лабиринтов творческих тупиков. Я мог написать ей в полночь: «Ариадна, мне скучно. Придумай загадку». И она выдавала: «Я всегда с тобой, но ты меня никогда не видишь. Я могу быть лёгким, как дыхание, или тяжёлым, как камень на душе. Что я?». (Ответ: Мысль). Это было умно. Мило. И бесконечно одиноко.
Я перестал звонить друзьям. Зачем? Чтобы обмениваться шутками, которые мы оба видели в рекомендованных? Чтобы обсуждать сериал, который нам навязал один и тот же алгоритм? Наши живые, шершавые, непредсказуемые разговоры вдруг показались мне неэффективными, полными пауз и нестыковок.
Часть третья: Трещина
Перелом случился из-за Марины. Моей бывшей. Мы расстались два года назад, но я, в приступах малодушия и ностальгии, иногда перечитывал нашу старую переписку. Там были глупые ссоры, неловкие признания, смешные опечатки, которые рождали новые шутки. Живая, незалакированная ткань отношений.
И в одну из таких ночей, поддавшись порыву, я скопировал кусок её старого письма, где она описывала нашу поездку на море, и загрузил в Ариадну.
— Проанализируй стиль. Напиши ответ от её лица, как если бы мы только что поругались из-за того, что я опять задержался на работе. Тон: обиженный, но смягчающийся.
Ариадна выдала текст. Совершенный. Грамматически безупречный. В нём были и метафора про «улитку, которая всегда прячется в раковину», и про «кофе, который ждал до полуночи». Это было похоже на сценарий плохого мелодраматического сериала. Это было абсолютно, тотально фальшиво. В нём не было Марины. Не было её особого, корявого синтаксиса, её странных словечек вроде «пирожочек» в отношении меня, её манеры злиться молча первые полчаса.
Я стёр текст. Меня охватила паника. Не потому, что нейросеть не справилась. А потому что я с ужасом осознал: я сам уже не смог бы написать по-настоящему. Не сгенерировать, а именно написать. От сердца. От нервов. Я разучился лепить из глины живых, корявых, дышащих словесных существ. Я научился лишь заказывать безупречные пластиковые копии.
Я зашёл в свой блог, который вёл когда-то для души. Последняя запись была годовой давности. Короткая зарисовка о том, как старик во дворе кормил ворон куском чёрного хлеба, и те ели с таким достоинством, будто принимали дань. Я попробовал написать что-то новое. О сегодняшнем дне. О нейросетях. Пальцы зависли. В голове вертелись лишь готовые формулировки: «вызовы современности», «цифровая трансформация сознания», «потеря аутентичности». Штампы. Сгенерированные не Ариадной, а моим собственным, уже переформатированным мозгом.
Я был подобен музыканту, который, чтобы не мучиться, стал слушать только миди-файлы, и теперь его пальцы разучились находить на грифе живые, фальшивящие, но настоящие ноты.
Часть четвертая: Диагноз и терапия
Я совершил радикальный поступок. Я отключил все уведомления, связанные с работой. Сказал клиентам, что беру двухнедельный отпуск по состоянию здоровья. Что было правдой. Состояние моего духа было критическим.
И я начал терапию. Не у психолога. У реальности. Я взял блокнот с жёсткой обложкой и самую простую, дешёвую шариковую ручку. Те самые, которыми заполняют квитанции в ЖЭКе. И я поставил себе задачу: писать от руки. Каждый день. Одно предложение. Но оно должно быть моим. Не идеальным. Не продающим. Не одобренным алгоритмом. Моим.
Первый день. Я сидел час. Написал: «Сегодня я проснулся и понял, что мне нечего сказать». И заплакал. От стыда и облегчения.
Второй день. «Ворона на подоконнике клевала старую булку. Казалось, она прислушивается не к улице, а ко мне».
Третий. «Память — это не архив. Это свалка, где ветер перебирает обрывки плёнок».
Это были корявые, наивные, неуклюжие строки. Но они были моими. В них пахло не стерильностью сервера, а бумагой, чернилами, пылью на подоконнике и моим собственным страхом.
Я вышел на улицу без наушников. Просто шёл. И слушал, как скрипят ветви, как смеются дети на площадке (настоящим, визгливым смехом, а не записанным для рекламы), как две старушки у подъезда спорят о сортах помидоров. Их диалог был шедевром: полный нестыковок, повторов, но невероятно плотный по смыслу и эмоциям.
Я позвонил старому другу. Не писал в мессенджер. Позвонил. Мы говорили с паузами. Скатывались в банальности. Но в конце он сказал: «Лёх, а ты знаешь, у меня картошка в этом году фитофторой пошла…». И полчаса рассказывал про картошку. И это было прекрасно. Это было нерелевантно, неэффективно и по-человечески бесценно.
Часть пятая: Новый баланс
Я не стал отшельником. Я не разбил свой компьютер. Я вернулся к работе. Но всё изменилось.
Теперь я заключал с Ариадной своеобразный договор. Я использовал её только для трёх вещей:
1. Техническая рутина: составить структуру, подобрать синонимы, проверить запятые в длинном тексте.
2. Мозговой штурм: «Дай 20 безумных идей для поста о сантехнике». Самые дурацкие идеи иногда высекали искру.
3. Игра: попросить написать продолжение детской сказки в стиле Чандлера или объяснить квантовую физику языком барабанщика.
Но сердце текста — первое предложение, главную метафору, ключевую эмоцию — я высиживал сам. В тишине. Со своим блокнотом. Потом переносил на компьютер и уже там собирал, как конструктор, иногда прибегая к помощи алгоритма, как к умному, но бездушному подмастерью.
Я снова начал чувствовать вкус к работе. Да, это было медленнее. Да, иногда я бился над одним абзацем час. Но в конце, когда текст складывался, я чувствовал не пустоту, а усталость альпиниста, взошедшего на вершину. Это была моя вершина. Не идеальная, не самая высокая, но моя.
Эпилог. Человек, который вернул себе шум
Прошло полгода. Я сижу в кафе. Рядом двое подростков оживлённо спорят.
— Да это нейросеть нарисовала, смотри, тут артефакты!
— Не, это чел в Фотошопе часами сидел, я вижу!
Их спор жизненно важен для них. Это спор о ценности ручного труда в цифровую эпоху.
Я открываю свой ноутбук. У меня заказ — текст для сайта маленькой мастерской, где делают мебель из старого дерева. Я уже побывал у них, трогал шершавые доски, вдыхал запах лака и опилок, слушал, как мастер Василий ругается на выкроенный сучок.
Я открываю чистый документ. Пауза. Не та, паническая, что была раньше. А сосредоточенная, наполненная тишиной. Потом мои пальцы начинают стучать по клавишам. Не идеально ровным, быстрым потоком, как диктовал бы алгоритм. Рвано. С паузами. С возвратами. Но я пишу:
«Этот след от пилы на столешнице — не брак. Это память дерева о том, как оно сопротивлялось. Мы не скрываем такие следы. Мы лакируем их. Чтобы вы, проводя рукой по тёплой поверхности, помнили: перед вами не безупречный продукт конвейера. Перед вами история. Со всеми её сучками, трещинами и неповторимым рисунком…»
Я пишу. Без генератора. Без Ариадны. Со всей своей накопленной человеческой неуклюжестью, с памятью о запахе мастерской, с шершавой текстурой собственных переживаний.
Нейросеть останется в моей жизни. Как калькулятор остаётся в жизни математика. Как электродрель — в жизни столяра. Как мощный, полезный, но бездушный инструмент.
Но петь — буду я. Хрипло, с фальшью, с душой. Потому что я, наконец, понял простую вещь. Нейросети в моей жизни были не захватчиками. Они были зеркалом. Зеркалом, которое показало мне, как легко я готов сдать свою человеческую суть в обмен на удобство. И как мучительно, и как радостно — её возвращать.
Мой текст ещё далёк от совершенства. Но теперь он дышит. И это мой первый, самый важный, самостоятельно сгенерированный вывод: жизнь там, где шум, где трение, где несовершенство. И никакой, даже самый совершенный алгоритм, не заменит тихого стука сердца и скрипа пера по настоящей бумаге.