— Кто ел мою курицу? — голос у меня был такой, что кошка на подоконнике втянула уши и юркнула за штору.
— Мам, ну опять начинается… — муж закатил глаза, словно я детсадовка, у которой отобрали игрушку.
— Никаких «опять»! Я вчера целого цыплёнка запекала. На три дня! Где он?!
Юра пожал плечами и с самым спокойным видом потянулся за пультом.
— Может, мама забрала. Ей, наверное, тяжело было нести свои сумки, вот и взяла чего‑то из холодильника.
— А спросить? — я почти кричала. — Ей тяжело нести сумки, а мне не тяжело кормить всех без конца? Я на работе с утра до вечера, прихожу, а ужин снова «испарился»!
Он всё так же невозмутимо переключал каналы, пока не попал на футбол.
— Таня, ну чего ты, правда. Мама одинока. Ей, может, захотелось домашнего.
— А мне чего хотелось, Юра? Чтобы она хоть раз спросила? Или записку оставила? — я стояла посреди кухни с половником, будто мечом, и чувствовала, как дрожат руки.
От холодильника тянуло холодом, а от семьи — абсолютной тишиной. Даже часы на стене застучали громче.
Их трёхкомнатная квартира не казалась домом уже давно. Всё было на автомате: каша утром, звонок в обед, визит свекрови к чаю в шесть. Каждый вечер одно и то же — фраза «Ты устала, Танюш?» с таким оттенком, будто я устала не потому, что работаю и всех кормлю, а потому, что ленивая.
Я ловила в зеркале своё лицо: новые морщинки, потухшие глаза — и думала, где та девчонка, которая могла спорить, смеяться, обижаться, но при этом верить, что её любят за живость, а не за то, что «удобная».
— Таня, ну не кипятись, — Юра поставил чашку с недопитым кофе. — Мама стареет, ей тяжело…
— Всем тяжело. Но не все тянут с чужих тарелок!
— Ну и пусть забрала курицу. Мы что, обеднели?
— Дело не в курице! — я почувствовала, как в груди поднимается волна. — Дело в том, что она забирает — и всё. И ты её защищаешь. А я тут кто? Кредитка на ножках?
Он вздохнул, но даже не поднял глаз.
За окном моросил мелкий февральский дождь, по стеклу стекала неровная дорожка. Мне хотелось выбежать во двор, вдохнуть воздух, чтобы не задохнуться. Но я просто открыла форточку. Хлестнул холод, запах мокрого асфальта и чей‑то сигаретный дым из соседней квартиры.
Свекровь пришла вечером, как ни в чём не бывало. Маленькая, сутулая, с аккуратно уложенными седыми волосами и авоськой, из которой торчала буханка хлеба.
— Танюш, привет. Ты что такая? Опять выглядишь, как огурчик.
Я еле сдержалась.
— А я выгляжу, как огурчик, потому что курицы нет.
Она вскинула глаза.
— Курицу? Да, брала вчера. Юра сказал, что тебе не жалко…
Я заставила себя дышать.
— Не жалко. Просто можно сказать.
— Танюш, ну что ты, я же для вас... Сыну котлет сделала. Ему нравится по‑моему.
— По‑твоему. — я выдохнула, и в голове мелькнула мысль: «Она ведь серьёзно считает, что делает добро».
Она вынула из сумки банку варенья.
— Возьми. Из крыжовника. Сама варила. С косточками, как вы любите.
Юра в этот момент зашёл в кухню и, глядя на мать, улыбнулся мягко, тепло, как не улыбается мне уже лет пять.
Я отвернулась. Что‑то внутри звякнуло, как тонкое стекло.
Вечером я сказала то, чего сама от себя не ожидала:
— Юра, я съеду на время к подруге. Не могу больше.
Он долго молчал.
— Из-за мамы?
— Из-за всего. Из того, что я в этой квартире будто служанка.
— Ты утрируешь. Успокойся.
— А ты привык, что я молчу, да? Что «хорошая девочка»? Вот и живи с этой мыслью.
Собрала сумку молча. Кот, чуя неладное, метался между дверью и кроватью.
Жила три недели у Светки, в доме пахло кофе и кошачьим кормом.
Мы смеялись, обсуждали сериал, и я впервые почувствовала: в груди опять появляется воздух.
Юра звонил пару раз. Коротко, сухо: «Ты когда вернёшься?»
Я отвечала: «Не знаю». И действительно не знала.
А потом позвонила соседка свекрови — вроде случайно, но голос был такой, будто хочет сказать больше, чем можно.
— Таня, привет. Ты не волнуйся, но Галина Николаевна в больнице. С сердцем, вроде бы. Юра уехал по работе, её забрали вчера.
— В больнице?..
Я поставила трубку и долго стояла с ней в руке, слушая, как тикают часы. Холодно стало не от ветра — от мысли, что ссоры иногда оказываются роскошью, которую можно себе позволить, только пока все живы.
На следующее утро я поехала к ней. Дождь моросил, сырость пробирала до костей. Подъезд пах мокрой шерстью и старым линолеумом. Лифт, как обычно, не работал.
Ключ лежал под ковриком — как всегда.
Открывая дверь, я почувствовала странное: будто шагнула не в квартиру, а в чужое прошлое.
Пахло таблетками и чем‑то сладким, чуть горелым. На кухне скрипнула дверь холодильника. Там, на полках, аккуратно стояли контейнеры. Всё подписано её мелким, знакомым почерком.
"Щи для Юрочки. Добавить воды. Не доваривать."
"Плов. Не пересолить, он не любит."
"Котлеты любимые Юрины. Разогреть, когда меня не будет."
Я стояла, держа пакет с этими надписями. Мир впервые за долгое время стал тихим — слишком тихим. Даже капли за окном перестали звучать.
И я поняла: она не брала еду у меня. Она оставляла её — ему. Впрок.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...