— Ты опять зачем это трогаешь? — голос Татьяны дрогнул, но она постаралась не показывать злости.
— Да просто убираю пыль, — оправдалась дочь. — Сто лет уже твой сервантик не протирался.
Татьяна вытащила из рук дочери стеклянную рамку, снова поставила её на место, выровняла угол.
На фотографии — они вдвоём. Он, её Володя, ещё молод, с густыми волосами и улыбкой, которой не бывает у стариков. И она рядом, чуть смущённая, будто не верит, что этот мужчина — её.
В груди кольнуло. Полгода прошло, а всё будто вчера.
Она вздохнула, села на край дивана. На столике — его старый кошелёк, потёртый, с заломом у застёжки. Дочь нашла его утром, когда перебирала в шкафу мужскую куртку. Сказала:
— Мам, вот, может, тебе пригодится.
Татьяна сунула кошелёк в карман халата, не открывая. Не могла.
Теперь руки сами потянулись. Застёжка заедала, кожа скрипнула. Внутри — всё, как он любил: аккуратно сложенные купюры, визитка стоматологической клиники, старая скидочная карта из продуктового, фотография...
Она замерла.
На сером фоне — женщина, лет сорока, ухоженная, с короткой стрижкой. Не она. Под фото аккуратно приписано шариковой ручкой: «Моя настоящая жена».
— Мам... тебе плохо? — Дочь подошла, настороженно заглянула в лицо.
— Всё хорошо, — Татьяна защёлкнула кошелёк. — Просто... устала.
Она пошла на кухню.
На плите — кастрюля с борщом. Остыл. Подумала о том, что он тоже не любил горячее — терпеливо дул на ложку, ел и смотрел телевизор, даже когда спорили. А спорили почти всегда о пустяках: о мусоре, об обоях, о том, что она слишком заботливая.
Она села за стол, достала кошелёк снова. Посмотрела на надпись.
«Моя настоящая жена».
Сначала — злость. Потом — пустота.
Позвонила сестре.
— Алл, ты ж знала, он... может, у него кто-то был?
— Да ну, Таня, брось. Твой Володя? Да он к тебе как к иконе относился. Может, шутка?
— Не похоже на шутку.
Алла подумала, потом добавила:
— Слушай, а ты помнишь, у него ведь в прошлом году эта командировка в Самару была. Неделю там торчал. Может, тогда...
— Не знаю. Не хочу ничего знать.
Сестра виновато вздохнула:
— Прости. Я, наверное, зря.
Вечером Татьяна мыла посуду, а в голове крутилось одно: зачем та женщина? Зачем подпись? Кто пишет такое рукой, если не хочет оставить след?
Она достала стопку его бумаг, старые чеки, письма. Всё перебрала, но фото второй раз достать не решилась.
Ночью не спала. Слышала, как гудит стиральная машина — дочь забыла выключить. Дождь за окном моросил, словно кто-то стучал пальцами по подоконнику.
На утро решила: пойдёт в ту клинику, что на визитке в кошельке. Может, вспомнят.
В регистратуре девушка взглянула на фамилию, потом нахмурилась:
— Был у нас Володимир Павлович. Зубы лечил, потом ещё приходил... не сам, с женщиной. Говорил, жена.
Татьяна сжала ремень сумки. Хотелось рассмеяться. И заплакать.
— Вы уверены, что жена?
— Он так сказал.
Дорогу домой не помнила. Зашла в подъезд, почувствовала запах сырости и сигарет. Замок на двери заело, пришлось крутить дольше обычного.
В квартире царила такая тишина, что даже тиканье часов казалось громким.
Она поставила чайник, достала кошелёк, в который теперь не хотелось даже смотреть. Всё равно открыла.
Фото было не одно. Под первым — второе. Маленькое, чёрно-белое. На нём мальчик лет пяти держал в руках букет ромашек. На обороте — тем же почерком: «Сын. Не успел рассказать».
Татьяна застыла.
Сердце билось тихо-тихо. Всё стало на место и разрушилось одновременно.
Она опустилась на табурет, уткнулась лбом в ладони.
«Значит, не измена. Значит, тайна. И всё это время — молчал».
Из глаз потекли слёзы — не злости, не боли. Что-то другое...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...