Сегодня у нас была группа. Не знаю, назвать её учебной, учебно-практической или ещё как-то. Ведущие назвали «Практикум по гештальт-терапии».
Раз в месяц мы собираемся, чтобы обсудить работу с какой-то одной темой, с каким-то одним переживанием. Со стыдом, злостью, обесцениванием, злостью... Сегодня вот – с гореванием. Несколько терапевтов поочерёдно работают в кругу с одним и тем же клиентом, с одним и тем же запросом. Клиента играет один из ведущих. Кейс собирается на основании тех сложностей, которые возникают при работе с тем или иным переживанием. После работы мы обсуждаем.
О пользе в профессиональном развитии я как-нибудь напишу отдельно. Наверное, ближе к завершению работы группы. Пользы много, иногда у меня ощущение, будто у меня появились новые очки, которые позволяют больше видеть одновременно. Но об этом в другой раз. Сегодня о другом. О том,что сегодня оказалось для меня терапевтичным.
Темой встречи стало горевание. И внезапно именно на этой теме ведущие поменяли правила игры и прислали заранее в чат группы кейс, с которым будет идти работа. Мол, подумайте, что здесь можно будет сделать, какие могут быть сложности.
Я злилась. «Ну, какой же это гештальт, если не побыв рядом с клиентом, нужно что-то запланировать? Как, вообще, можно что-то запланировать в гештальте, где всё работает за счёт спонтанности? Ещё и сессия в имитационном кейсе всего лишь пятая! Что там можно хотеть от себя и клиента на пятой сессии? Особенно в теме горевания». Злилась. Благо, мне всегда есть, кому повозмущаться в эфир.
Какой-то частью себя злилась. Одновременно с этим очень тепло вспоминала своих клиентов, с которыми работа у нас сейчас о горевании. В горевании, как по мне, очень много тепла. Тепла и любви. А ещё внутри меня было много напряжения, которое очень хотелось стравить. Хоть как. Потому что кейс был про смерть. И про вину, которая с ней связана. И про злость. На себя, на того, кто умер, на мир... А у меня есть своя история об этом. И я выбрала всё, что с ней связано, завернуть поглубже внутри и не трогать. Потому что тогда было невозможно, а потом – всё время не до того. И очень с этим всем встречаться не хотелось. Но как же не прийти? Так и пришла.
И вот сидит меньше, чем в метре от меня, терапевт, напротив неё сидит клиентка, недавно потерявшая мужа, и говорит всё то, что мне когда-то говорить было нельзя, невозможно. И я слушаю и плачу. И как будто это не она там в сессии, как будто и я тоже. Но в метре от меня терапевт работает. А рядом с ним не просто клиент, а так-то тоже терапевт и тоже работает. И коллеги вокруг. Наблюдают за сессией. Не ради развлечения пришли. А я тут в слезах. И как будто снова неуместно. Как и тогда. И потом. И вот опять. А клиентка говорит. И каждое слово как будто моё. Каждая микроистория могла бы быть рассказана мной. Говорит о своём, но как будто кто-то говорит за меня, стал на десять минут моим голосом. И невозможно не плакать, хотя клиентка, как раз, и не плачет. А я не могу. Но и неуместно же.
И в какой-то момент я поднимаю глаза чтобы посмотреть на группу. Чтобы увидеть, мешаю ли я другим. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с участником напротив. Он видит меня, я вижу его и вижу, что он видит меня. И в этот момент я уже не одна. У меня есть тот, кто смотрит и видит. С сочувствием. Без осуждения или желания остановить. И плакать мне с этого момента становится можно и уместно. И в этом месте становится можно выдохнуть и просто быть собой, как есть. И много благодарности рождается внутри.
После идут две другие сессии. Та же клиентка, то же горе, но того резонанса уже нет. А потом перерыв. И тот самый участник подходит ко мне, спрашивает, как я. И я говорю ему, что ждала перерыва, чтобы его обнять. И он меня обнимает. Такое простое движение. И такое необходимое.
А в завершении я подхожу к ведущей, чтобы оплатить участие, и она спрашивает меня, как я. И говорит, что видела меня и присматривала на всякий случай. И от этого тоже было тепло.
Уходила из группы я в умиротворении и с возможностью плакать, которой не было много лет.
Уходила, на собственном опыте укрепившись в убеждении о том, что в горевании нужен тот, кто видит, не перебивает, внимательно присматривает, но не торопит и не останавливает, а даёт место происходящему. Часто этого достаточно. И да, горевать по плану невозможно. Здорово, что никто особо в группе и не пытался.
Я всегда смотрела на остановленное горе, как на травму. А группа пришла к более красивому выводу, который ведущий сформулировал лучше, чем могла бы я: «Горевание – это часть жизни. Значит, если кто-то пытается остановить чьё-то горевание, он по сути пытается остановить жизнь человека».
_______
P.S.: В четверг будет ровно пятнадцать лет. Его мама до сих пор меня обвиняет. Потому и казалось, что неуместно.
Из того периода мне запомнилась лучшая поддерживающая фраза и самая антиподдерживающая.
«А ты сама как? Ты что-нибудь ешь? Есть, кому тебя кормить, пока идут поиски?»
«Ты такая сильная. Я тебе так завидую, твоей силе. Я бы на твоём месте уже точно бы умерла».
