– Где мясо, Марина?
– Какое мясо, мама?
– То самое. Кусок свинины, что я вчера готовить собиралась. Исчез.
Я стояла у кухонной мойки, в руке губка, на столе капал кран. Небрежно ответила:
– Не знаю. Может, Юра пожарил.
– Не тронь Юру! Он бы без спроса не полез!
Юра, как назло, в этот момент встал из-за телевизора, почесал затылок и пробормотал:
– Мам, да ладно, не ссорьтесь вы с утра. Я колбасу куплю вечером.
– Колбасу! – вскинулась свекровь. – Это мясо было на ужин. Я его мариновала!
Я вдохнула – медленно, будто считала до десяти. Кухня была маленькая, душная. Запах хлорки щипал нос. За окном — серое небо и моросящий дождь. И еще одна капля сорвалась с крана. "Кап. Кап. Кап." Нервно. Настойчиво. Как она.
– Может, выбросили случайно, – сказала я.
– Конечно, выкинула! – свекровь резко повернулась ко мне. – Ты же всё тут спешишь, всё тебе мешает!
Юра взял чашку кофе и, не глядя ни на кого, вышел из кухни.
А я стояла и думала: ну вот, опять. Ни дня без "Марина виновата".
Свекровь – Нина Павловна – жила у нас третий месяц. После операции. Врачи сказали: пару недель — и встанет. Встала. Но уезжать не собиралась. Сначала я пыталась быть вежливой, внимательной. Терпела. Потом просто устала.
Вечером она опять завела.
– Полотенца зачем перестирала? Я ж тебе говорила — у каждого своё.
– Они пахли плесенью, – ответила я устало.
– Плесенью! – повторила она, будто я оскорбила родных детей.
Юра сидел между нами, как судья.
– Мам, ну не начинай…
– Я начинаю?! Я?! – она отвернулась. Плечи дрожали. – Раз я тут никому не нужна, найду другое место.
– Мама, перестань. Тебе тяжело одной, – вздохнул Юра. – Мам, ну не обижай Марину.
Но обида уже жила в воздухе. Она тихо звенела ложкой о чашку чая. Она хлюпала водой из крана и трещала в проводах старого чайника.
Через неделю пропали ещё продукты: банка тушёнки, гречка, пачка масла. Я нашла пустые пакеты в мусоре под раковиной.
– Нина Павловна, вы использовали тушёнку?
– А что, нельзя? – спокойно, даже мягко. – Я на Юре варила суп. Он простудился.
Юра кашлял где-то в комнате. Да, простыл.
Но вечером я снова стояла перед полупустым холодильником и думала: или я свихнусь, или уйду.
С каждым днем я становилась раздражённее. Она чувствовала. И будто специально делала вещи, которые на грани.
То пересолит суп. То скажет:
– Не умеешь собирать мужа на работу. Рубашку помятую дала.
Юра, конечно, промолчит. Привык. "Мама у меня непростая", – говорил он с детской виноватой улыбкой.
Иногда я видела, как она смотрит на нас. Как будто через стекло. Тоска какая-то в глазах. Но я не давала себе смягчиться. Война есть война.
Пик случился в конце декабря.
Я вернулась из магазина — тащила две сумки. Вечером гости, хотела сделать салат и запечь мясо. За окном — короткий день, мороз грозится снегом. В квартире пахло пережаренными котлетами.
На столе — пустое мясное блюдо.
У плиты — свекровь, в фартуке, довольная.
– Смотри, Марин, котлеты получились — пальчики оближешь!
– Из чего? – спросила я осторожно.
– Из мяса, что ты утром достала. – улыбнулась. – Я подумала, ты для Юрочки готовишь.
Губы у меня онемели.
– Это было на праздник. Я планировала...
– Ну подумаешь, праздник, – махнула рукой. – Главное, чтоб муж сытый.
Я поставила сумки на пол.
– Нина Павловна, достаточно. Я устала. Я больше не могу.
– Что ты несёшь? – она вспыхнула. – Я ради вашего дома жертвую здоровьем!
– Жертвуете? Вы просто всё под себя подмяли! Я не на кухне служанка!
Юра вбежал с уверенностью человека, опаздывающего спасти корабль.
– Так, спокойно! Марин, мам, давайте без крика.
– Пусть твоя жена не орет! – сорвалась Нина Павловна. – Я ей не враг!
– А ведёте себя как враг! – выпалила я, не узнавая свой голос.
Тишина. Только гул стиральной машины из ванной.
Потом Юра сказал тихо:
– Ей тяжело, Марина. Пойми. Ей ведь и жить больше негде.
Я взяла куртку, ключи. Ноги дрожали.
– Тогда живите. Вдвоём.
И ушла.
Сняла комнату у знакомой в старом доме. Сырая, заплевавшая штукатурка, трещины на стенах. Но там стояла тишина. Без скрипа половиц, без хлопков дверей. Только ради этой тишины я могла заплатить любые деньги.
Юра приходил пару раз. Сначала стеснялся, потом молчал. Приносил продукты, торопился уйти. Мы стали чужими.
А потом, через две недели, позвонила соседка.
– Марина, ты слышала? Твоя свекровь в больнице.
– Что?
– Там говорили, давление. Юрка скорая забирала.
Я не знала, идти ли. Сидела, смотрела на запотевшее окно. На улице шёл снег, крупный, липкий. Внутри будто пусто.
Через два дня я пошла. Не к ней. К ней домой.
Юры не было — на работе. Ключ у меня оставался с лета.
Открыла. Запах — странный, будто мята и пыль. В квартире порядок. Всё на своих местах, даже лучше, чем раньше.
На кухне — чисто, полы мытые, окна вытерты. На столе — тряпица с влажными пятнами.
Я открыла холодильник. Просто хотела знать, что там.
Те самые пакеты. Белые, аккуратно сложенные, с надписями маркером:
«Юре. Когда простудится. Котлеты из свинины»
«Суп. На неделю. Добавить картошку»
«Пельмени — мои фирменные. Разогреть, когда меня не будет»
Я стояла, смотрела — и не дышала. В руке пакет, на ладони буквы расплываются.
«Когда меня не будет»...
Мир будто провалился сквозь пол. Все сцены, крики, уколы – мелькают. И вдруг ясно: она не воровала. Она запасала. Для него. На потом.
― Господи… ― прошептала я.
Холодильник гудел ровно, как сердце, которое ещё бьётся, но едва-едва.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...