В завалах бурелома, у подножия заснеженной горы лежала девушка. Ее тело, неподвижное и израненное, казалось последним островком жизни среди безмолвной зимы. Лишь тонкая струйка пара от дыхания выдавала, что смерть еще не забрала свою добычу. Тайга хранила ее, словно драгоценную тайну, скрытую от людских глаз. Но в этот же день одинокий метеоролог, единственный на сотни километров вокруг, отклонился от привычного маршрута. Необъяснимое чувство потянуло его вглубь леса, туда, где за стеной деревьев теплилась угасающая жизнь.
Николай Вересов стоял у окна, всматриваясь в белое безмолвие. Термометр за окном показывал минус 38, обычное январское утро, на метеостанции Таежная. Он провел пальцем по заледевевшему стеклу, оставляя влажный след, который тут же начал покрываться тонкими кристаллами льда. Домик приютился как раз под скалой, у самой двери росла высокая кедрина, как солдат охраняет. Кажется, она здесь уже пару веков, эта кедрина дольше, чем сама станция, дольше, чем люди в этих краях. Иногда ему казалось, что дерево смотрит на него с молчаливым укором. Городской человек, чужак, зачем пришел?
Третий день Николай оставался один. Виктор и Степаныч, его коллеги, уехали на материк, нужно было доставить сломавшийся барограф для ремонта и привезти новые запчасти для радиопередатчика.
- Две недели, не больше, — сказал Степаныч, похлопав его по плечу своей огромной ладонью. Справишься, профессор?
Николай только кивнул, не желая выдавать своей неуверенности. профессор. Так его звали на станции, с легкой иронией, но без злобы. Сын известных профессоров-географов, выпускник МГУ, в тайге он был как ребенок. Первые месяцы Степаныч только головой качал, глядя, как неумело Николай колет дрова или разжигает печь. А теперь он остался один. Посреди бескрайней тайги, в сердце холода, в океане тишины. Так тихо, что аж голова кружится и если станешь прислушиваться. Первый день этой тишины был почти невыносим. Николай включал радиоприемник на полную громкость, просто чтобы слышать человеческие голоса, но вскоре отключил, хриплые голоса дикторов казались чужеродными, неуместными здесь. Иногда только где-то сухо треснет сосна от мороза, а то в темную ночь Филин заплачет, и ему долгим протяжным стоном ответит рысь.
Каждый такой звук заставлял вздрагивать непривычное ухо горожанина. Он выпил остывший чай и посмотрел на часы. Восемь утра, пора приниматься за дела. Первым делом нужно натопить печь, чтобы не замерзли приборы внутри помещения. Николай вышел на крыльцо, и мороз тут же обжег лицо, впился в ноздри, забрался под шапку. Промерзшие бревна крыльца скрипели под ногами, снег похрустывал, как будто кто-то крошил стекло. Он спустился к поленице, сложенный под навесом. Дрова выбрать по суше и наколоть их помельче, не полениться, вспомнил он наставление Степаныча.
Николай набрал охапку и, поскользнувшись на обледенелых ступенях, едва не упал. Поленья разлетелись по крыльцу. Городской уволень в сердцах выругался он сам на себя, собирая дрова. Через час печь, наконец, затрещала, наполняя комнату благословенным теплом. Это была маленькая победа. Николай отметил ее глотком коньяка из фляжки, личный ритуал, о котором не знали коллеги. После обеда нужно было выполнить метеонаблюдение, снять показания приборов, составить сводку, передать данные. Работа требовала точности и педантичности, те качества, за которые его и взяли сюда. В этом была ирония, теоретические знания о погодных системах и климате, которые принесли ему красный диплом, мало помогали в повседневной жизни на отрезанной от мира станции. Отец, заслуженный профессор географии, называл его решение пойти в полевую метеорологию блажью и юношеским максимализмом. Мать просто плакала, когда он собирал вещи в экспедицию.
- Твое место на кафедре, рядом с нами, — говорила она, поправляя воротник его рубашки дрожащими пальцами. Зачем тебе эта глушь? Зачем?
Этот вопрос он задавал себе каждый день последние полгода. Когда от вечного одиночества начинали мерещиться голоса в завывании ветра. К вечеру задул северный ветер, и долгая полярная ночь наполнилась движением, гнулись кедры, скрипели березы, в юго заметало следы на снегу. Недалеко от избушки, на высокой скале, стояла сосна в белой шапке, и казалось, что это мохнатое чудище. В такие моменты Его одиночество становилось особенно острым, почти осязаемым.
- Пожить бы здесь зиму вашим теоретикам из университета, — часто говорил Степаныч, глядя на метель. И был прав, никакие книги, никакие лекции не могли подготовить к этой реальности.
Поужинав консервами, Николай взял фонарь и, накинув тулуп, вышел из дома. Нужно было проверить генератор в пристройке. Снег слепил глаза, ледяной ветер пробирал до костей. Возвращаясь к дому, он услышал непривычный звук – журчание воды. Это напоминало далекий весенний день, когда природа пробуждается после зимнего сна. Но сейчас, в разгар полярной зимы, этот звук казался невозможным. Отклонившись от протоптанной тропинки, Николай направил луч фонаря в сторону звука и замер в изумлении. В двадцати шагах от станции между камнями пробивался ручей – живой, незамерзающий, словно бросающий вызов всеобъемлющему холоду. Струи, как весной, бежали по порогам, по камням, по камушкам, весело-весело позванивая. Николай присел у ручья, сняв рукавицу, коснулся воды, обжигающе холодная, но живая. Над поверхностью поднимался легкий пар, оседавший инеем на окружающих камнях и ветках.
Как такое возможно? Теплый подземный источник? Особая минерализация? Он должен будет исследовать это явление, записать наблюдение. Николай задержался у ручья дольше, чем следовало бы на таком морозе. Это место словно что-то пробудило в нем, забытое, сокровенное. Вернувшись в дом, он долго сидел за столом, записывая наблюдение в дневник. Но мысли его были далеко. Ему вспомнились слова отца. Наука — это не просто формула и данные, это вечный поиск чуда в обыденном. Может быть, этот незамерзающий ручей и был тем чудом, ради которого стоило забраться в эту глушь.
Перед сном Николай вышел на крыльцо. Ветер стих, и небо расчистилось. Длинные фосфорические полотна северного сияния развесились по небу, мерно колыхались. Яркие звезды на небе часто мигали, подмигивали, и ему казалось, что они живые и дрожат от стужи в черной вышине. Красота первозданная, суровая, непостижимая. И в этот момент, стоя под бескрайним звездным куполом, окруженный безмолвием тайги, Николай Вересов, сын профессоров из Москвы, впервые почувствовал что-то похожее на покой. Словно эта тишина и это одиночество были не испытанием, а даром. Возможностью услышать себя настоящего. Какая-то шальная рысь пронзительно закричала вдалеке, словно приветствуя его. Николай улыбнулся, и вернулся в дом. Впереди было еще 11 дней одиночества. Но, может быть, к концу этого срока он станет немного ближе к тому человеку, которым всегда хотел быть.
Утро следующего дня принесло неожиданный подарок – ясное небо и относительно мягкую для этих мест погоду. Минус 25 по термометру казались почти теплом после ночных 40. Николай, выполнив утреннее метеонаблюдение, решил воспользоваться редкой возможностью и обследовать ближайшие окрестности. Старик Степаныч перед отъездом говорил о замерзших озерах в пяти километрах к западу, богатых рыбой. Собрав нехитрое снаряжение для рыбалки, термос с горячим чаем и сухой паек, он отправился в путь, старательно отмечая свой маршрут на карте и делая зарубки на деревьях.
В тайге заблудиться, проще простого, а замерзнуть и того легче, вспоминал он наставления бывалых таежников. К полудню Николай добрался до болотистой низины, за которой, по словам Степаныча, и находились озера. Он застыл на мгновение, впитывая открывшуюся картину. Болото, подернутое дымкой тумана, в них садилось красное северное солнце и казалось, что на болотах пожар. Редкое зрелище для января, солнце, показавшееся на пару часов над горизонтом, как напоминание, что в этом царстве стужи и тьмы есть надежда на весну. Уже неделю он оставался один. Неделю, которая против ожиданий не принесла тягостного одиночества. Наоборот, в этом уединении он начал находить что-то медитативное. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда он стоял на берегу замерзшего озера, и тайга раскрывалась перед ним, будто древний храм, принимая его, не как своего, но хотя бы как уважаемого гостя. Николай опустился на колени и начал сверлить лунку во льду. Две недели без Виктора и Степаныча означали, что запасы свежей рыбы подходили к концу. Начальство отнеслось бы с пониманием, если бы он жил на консервах, но Николай решил доказать себе, что справится с рыбалкой самостоятельно.
- Озеро непроточное, во льду не единые отдушины, и рыба, которой, конечно, не хватало воздуха, должна идти именно к проруби, вспоминал он наставление Степаныча, когда ледобур с хрустом вгрызался в полуметровую толщу льда.
Вечерело. Николай уже собирался вернуться на станцию с жалким уловом из двух окуньков, когда его слух уловил что-то необычное. Звук был далеким, еле различимым сквозь морозную тишину, что-то среднее между стоном и слабым криком. Он замер, прислушиваясь. Снова этот звук чуть ближе. Человек? Зверь? В тайге не привыкли игнорировать странные звуки. Виктор рассказывал, как чуть не погиб геолог из соседней экспедиции, потому что не отреагировал на треск сучьев, сочтя его за работу мороза. Николай убрал рыбу в рюкзак, взял ледобур, как самое похожее на оружие, что у него было, и направился на звук, ступая осторожно, как учил его Степаныч. Наступай всей ступней, чувствуй, что под снегом, избегай зыбкого наста.
Звук повторился еще раз, теперь совсем рядом, за невысоким таежным увалом, порошен кедрами. Николай ускорил шаг, раздвигая еловые лапы, покрытые инеем. Внезапно его ноздри уловили запах, острый, металлический. Кровь. Он вышел на небольшую поляну и застыл. У основания скалы, на снегу, полулежала женщина. Темная куртка разорвана на спине, вокруг снег окрашен алым. Рядом разбросанное снаряжение, фотоаппарат, бинокль, Рюкзак с клапаном, распоротым по шву. Первый секундный шок сменился действием. Николай бросился к ней, упал на колени рядом.
- Вы меня слышите? Он осторожно дотронулся до ее плеча. Женщина застонала, повернув к нему бледное лицо, обрамленное короткими темными волосами. Глаза полузакрыты, в уголке рта запеклась кровь.
- Медведь! Едва слышно выдохнула она и снова потеряла сознание.
Медведь-шатун? В январе? Не время размышлять. Нужно доставить ее на станцию. Николай быстро осмотрел раны, глубокие борозды на спине и плече, словно от когтей, но кажется без повреждения жизненно важных органов. Кровотечение замедлилось из-за холода. Только он потянулся, чтобы поднять ее, как боковым зрением заметил движение в зарослях. Массивная тень двигалась между деревьями. Медведь. Наверное, почуял кровь и вернулся. Николай лихорадочно огляделся, выстрелить нечем, убежать с раненой нереально. И тут его взгляд упал на сигнальную ракетницу, выпавшую из рюкзака женщины. Он схватил ее, направил в сторону зарослей и, сняв предохранитель, нажал на спусковой крючок. Ослепительная вспышка, свист и огненная трасса ушла в заросли, взорвавшись ярким шаром среди деревьев. Рев и треск удаляющегося зверя стали лучшей наградой. Сработало. Теперь нужно было действовать быстро. Николай снял свой тулуп, завернул в него раненую, попытался поднять. И едва не упал. Сказывались месяцы городской жизни и недостаток физической подготовки. И проклиная свою вот эту дурацкую слабость, он кусал губы, но раненой от этого легче не становилось.
- Ну же, давай, Вересов! – подбадривал он себя, вспоминая насмешливый тон Степаныча. Эту хрупкую девушку даже ты должен донести.
Он снова наклонился, сделал глубокий вдох, сосредоточился. Впервые в жизни Николай пожалел, что пренебрегал спортом. С трудом, но он все-таки поднял женщину на руки. Она была легкая, но даже эта ноша казалась непосильной на таком морозе, в снегу по колено. Каждый шаг давался с трудом. Пот заливал глаза, ноги подкашивались. Но он шел, ведомый одной мыслью, Если остановлюсь, она погибнет.
Эта незнакомка, попавшая в беду, волей судьбы, стала его ответственностью. Ответственностью, которой он не мог пренебречь. Станция показалась, когда красное солнце полностью скрылось за горизонтом, а температура упала еще ниже. С трудом, но он все-таки принес ее в комнату, дотащил и уложил на кровать. Руки тряслись, когда он доставал аптечку. Медицинских знаний было немного. Еще один пробел в образовании, о котором он сейчас жалел.
Он включил все лампы, чтобы лучше видеть, разложил перед собой бинты, антисептик, может обморожение. Затем осторожно снял с женщины разорванную куртку, свитер.
- Простите, – прошептал он, осторожно переворачивая ее на живот, чтобы осмотреть рану на спине. Рана выглядела страшно. Три глубоких параллельных борозды от когтей через всю лопатку. К счастью, кровотечение почти остановилось. Николай обработал рану антисептиком, стараясь как можно аккуратнее касаться кожи. Женщина застонала, но не пришла в сознание. Он старался, возможно, легче прикасаться к ранам, но каждый стон заставлял его вздрагивать. Когда последний бинт был закреплен, Николай накрыл раненую одеялом и впервые за долгие часы позволил себе выдохнуть.
Что дальше? Радиопередатчик не работал, именно за запчастями для него уехали коллеги. До ближайшего населенного пункта два дня пути. Оставить раненую и пойти за помощью. Немыслимо в ее состоянии. Значит, придется справляться самому. Николай подбросил дрова в печь, поставил чайник. На столе разложил паспорт, найденный в куртке женщины, ландская Марина Сергеевна, 28 лет. В боковом кармане обнаружился документ из Академии наук. Она была орнитологом, изучала зимующих в тайге птиц.
Орнитолог. Ученая, как и он сам. Что же, у них уже есть что-то общее? Марина застонала и пошевелилась. Николай мгновенно оказался рядом с кроватью. Ее глаза открылись, большие, ясно-серые, как зимнее небо перед снегопадом.
- Где я? Прошептала она пересохшими губами.
- На метеостанции Таежная. Я нашел вас возле озера. Вы помните, что произошло? Она слабо кивнула.
- Медведь! Шатун! Я фотографировала редкую птицу. Не заметила. Каждое слово давалось ей с усилием. Успела выстрелить ракетницей. Он отступил. Но задел.
- Не говорите больше! Мягко остановил ее Николай. Вам нужно отдохнуть. Рана серьезная, но жить будете. Что-то похожее на улыбку мелькнуло на ее бледном лице.
- Спасибо, прошептала она. Я думала. Умру там.
- Не на моем дежурстве, попытался пошутить Николай, сам удивляясь своей внезапной уверенности. Он помог ей выпить горячий чай с медом и успокоительными травами из запасов Степаныча.
Марина снова провалилась в сон, но теперь это был не забытье от болевого шока, а настоящий целительный сон. Николай сел у печки, глядя на спящую женщину. Что-то изменилось в нем за этот день. Неуклюжий интеллигент, теоретик, не приспособленный к жизни в тайге, вдруг нашел в себе силы спасти человеческую жизнь. И в этом открытии была какая-то новая, неизведанная свобода. За окном начиналась метель. Вьюга пела свою древнюю песню, швыряя снег в стекла, но впервые за долгое время Николай не чувствовал себя одиноким среди этого белого безмолвия.
Утро встретило Николая тихим стоном. Марина пыталась подняться с постели, но боль от ран заставила ее упасть обратно на подушку. Николай, дремавший у печки в старом кресле, мгновенно вскочил.
- Лежите, вам нельзя вставать, он осторожно поправил одеяло.
- Воды! – прошептала она пересохшими губами. Николай метнулся к столу, где стоял графин, наполнил кружку и, поддерживая голову Марины, помог ей сделать несколько глотков. Их взгляды встретились, неловко, вопросительно. В ее глазах читался немой вопрос. Кто ты? Можно ли тебе доверять?
- Николай Вересов, – представился он, пытаясь улыбнуться. Метеоролог. Хозяин этой, гостиницы с пятью звездами на небе. Попытка пошутить вызвала слабую улыбку на ее бледном лице.
- Марина! Хотя вы уже знаете, — она кивнула на свой паспорт, лежавший на столе. Орнитолог из академии. Я должна была встретиться с группой на южной точке. Она вдруг осеклась, пытаясь сесть. Какой сегодня день? Меня будут искать.
- Тише, тише! Николай осторожно уложил ее обратно. Сегодня среда. Первый день вашей новой жизни. Он снова улыбнулся. Во сколько и где должна была быть встреча?
- В четверг. Завтра. В 30 километрах к югу Марина закрыла глаза, словно собираясь силами. Нужно как-то сообщить им.
- Радиопередатчик сломан, мои коллеги уехали за запчастями. Но как только вам станет лучше, мы что-нибудь придумаем.
Марина снова попыталась сесть, на этот раз медленнее, опираясь на локти.
- Нужно осмотреть раны, — сказал Николай, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. Я перевязал вас вчера, но я не врач.
- Показывай, что у тебя есть в аптечке, — неожиданно спокойно ответила Марина. Я прошла курсы полевой медицины перед экспедицией. Николай достал коробку. Марина, превозмогая боль, давала четкие инструкции, словно перевязка была обычной рутиной.
- Обработай края раны спиртом, наложи повязку плотнее, не бойся, не сделаешь больнее, чем медведь. В тех же движениях для него вдруг открылась, кроме ловкости, какая-то особая удивительная грация. Несмотря на ранение, в каждом жесте, каждом слове, чувствовалась уверенность человека, привыкшего к трудностям полевой работы. Волосы у нее были гладкие, коротко стриженные цвета молодой сосновой коры, заметил Николай. Черты лица четкие, но не резкие, словно вылепленные уверенной рукой скульптора. И глаза глубокие, серые, как зимнее небо перед снегопадом. За завтраком, каша и сушеные ягоды, Марина рассказала о своей экспедиции.
- Изучаю зимующих птиц, особенно снегирей-уральцев. Они редкие, почти исчезающие. Надеялась сделать уникальные фотографии и собрать данные о зимних гнездовьях.
- И в одиночку? Удивился Николай.
- Не первый раз. – пожала она плечами и поморщилась от боли. Группа занималась основным маршрутом, а я отпросилась на пару дней для личного проекта.
- И столкнулась с медведем-шатуном, задумчиво произнес Николай. Повезло, что я волей судьбы оказался неподалеку.
- Нормалек, она отмахнулась здоровой рукой. Жива осталась, и то хорошо. Хотя, ее взгляд стал серьезным, если бы не ты.
Николай смутился. Уже к вечеру Марина, опираясь на его руку, смогла пройтись по комнате. Ее удивительная выносливость поражала Николая. В университете он окружал себя девушками из профессорских семей, утонченными, эрудированными, но едва ли способными справиться с простудой без драматизма, не говоря уже о ранах от медвежьих когтей.
- Туговато пришлось, — признался Николай, рассказывая, как нес ее до станции. Боялся, что не дотащу.
- Но дотащил, — в ее голосе звучало не столько удивление, сколько признание заслуг. Многие бы не справились.
На следующее утро Марина, проснувшись раньше Николая, умудрилась самостоятельно поставить чайник, и даже попытаться подмести пол. Николай застал ее с веником в руках, опирающуюся на стену, и ахнул от ужаса.
- Что ж ты делаешь? Тебе нельзя.
- У тебя тут. Как в берлоге, выдохнула она, опускаясь на стул. Я не привыкла сидеть без дела.
Николай оглядел комнату ее глазами. Книги, разбросанные всюду, немытая посуда, одежда на спинках стульев, научные заметки на каждой поверхности, и устыдился. К вечеру третьего дня Марина уже могла самостоятельно передвигаться по комнате, и Николай, осмелев, достал из шкафа потрепанную шахматную доску.
- Играешь? — спросил он, расставляя фигуры.
- Только на интерес, — улыбнулась Марина. В детстве отец научил основам не больше. К его удивлению, она оказалась сильным противником, не благодаря технике, но из-за непредсказуемых ходов и стратегий, которым не учат в шахматных учебниках.
- Ты также птиц изучаешь? — спросил Николай, когда она сделала особенно нестандартный ход.
- В смысле?
- Интуитивно, не по книжке. Марина задумалась, глядя на доску.
- Книги — это хорошо, но природа не читала учебников. Иногда нужно просто сидеть и наблюдать, забыв все, чему тебя учили.
- А я так не умею, — признался Николай. Мне нужны данные, Графики, теории.
- Метеоролог, теоретик, — кивнула Марина. А практику кто делает? Небо само себя изучает?
- Поэтому я здесь, — ответил он. Пытаюсь. Научиться у неба.
- У меня есть друг синоптик, — сказала Марина, двигая коня. Он говорит, что можно всю жизнь изучать движение воздушных масс, но в какой-то момент ты просто начинаешь чувствовать погоду. Как дед мой чувствовал. Колено заноет, значит, к дождю.
- А мои родители говорят, что любое чувство можно разложить на формулы, — возразил Николай. Что интуиция — это просто неосознанный анализ данных.
- И ты в это веришь? Марина смотрела прямо на него, и в ее взгляде читался вызов. Николай задумался.
- Раньше верил. До тайги. До этой встречи. Не знаю, — честно ответил он. Раньше мир казался проще.
Марина улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, чего он не мог расшифровать своими привычными методами анализа.
- Шах, — сказала она.
На пятый день они уже спорили о книгах. Оказалось, что Марина, несмотря на свою практичность, была страстной читательницей русской классики, в то время как Николай предпочитал современную научную фантастику.
- Нет в твоих историях души, — говорила она, листая его потрепанный томик, — Азимова. Все механистично, как твои метеоприборы.
- А в твоем Достоевском слишком много душевных терзаний и мало действия, парировал он. Страница философских рассуждений ради одного поступка.
- Как в жизни, подмигнула Марина. Мы больше думаем, чем делаем.
- Ты нет, возразил Николай. Ты действия в чистом виде. Марина задумалась.
- Может быть, поэтому мы и встретились? Твои мысли плюс мои действия – идеальная комбинация.
В этой фразе было что-то интимное, почти признание. Николай почувствовал, как теплеет внутри, словно от глотка горячего чая в мороз. К концу недели их быт приобрел неожиданную гармонию. Николай выполнял метеонаблюдение и физическую работу, Марина окрепнув, взяла на себя готовку и создание уюта. Вечерами они играли в шахматы или читали вслух, Один выбирает книгу, другой читает. И хотя раны Марины еще не зажили полностью, в ее глазах появился тот особый блеск, который бывает у человека, нашедшего свое место. Николай ловил себя на мысли, что посреди бескрайней снежной пустыни они, два незнакомых человека, создали маленький остров тепла и понимания. Это было похоже на шахматную партию, каждый делал свои ходы, но игра становилась общепрекрасной в своей непредсказуемости.
На исходе второй недели совместного проживания пришла неожиданная оттепель. Термометр за окном показывал всего минус 15, почти весна по меркам этих суровых мест. Раны Марины зажили настолько, что она уже не морщилась при резких движениях, хотя глубокие шрамы на спине оставались немым напоминанием о встрече с шатуном.
- Пойдем наружу, — предложила она однажды утром, глядя в окно на искрящийся под низким солнцем снег. Я с ума схожу в четырех стенах, а воздух такой чистый, что им можно захлебнуться.
Николай колебался. Его коллеги должны были вернуться со дня на день, хотя уже задерживались дольше, чем обещали, и он не хотел оставлять станцию надолго. Но Марина смотрела с такой надеждой, что отказать было невозможно.
- Недалеко и ненадолго, — сдался он, - и только если ты наденешь теплую куртку Степаныча. Она огромная, но зато целая. Марина быстро облачилась в необъятный тулуп, подпоясалась веревкой и натянула меховую шапку. В этом одеянии она напоминала маленького медвежонка, но глаза, сверкавшие из-под мехового обрамления, выдавали ее нетерпение.
- Подожди, Марина подошла к углу, где стояли лыжи. Возьмем эти. Я хочу показать тебе настоящую тайгу. Николай неуверенно взглянул на широкие охотничьи лыжи, подбитые мехом.
- Я. Не умею, — признался он.
- Научу, — просто ответила Марина. Ты спас мне жизнь, я научу тебя ходить по тайге. Все в расчете. Через полчаса они уже были на небольшой поляне в сотне метров от станции. Марина, несмотря на недавнее ранение, легко скользила по снегу, словно родилась на лыжах. Николай же безуспешно пытался сохранить равновесие, нелепо размахивая руками и периодически зарываясь лицом в снег.
- Не думай головой, — советовала Марина, помогая ему подняться в третий раз. Почувствуй снег под лыжами, двигайся вместе с ним, а не против него.
- Я напоминаю себе новорожденного лосенка, — пыхтел Николай, отряхивая снег с лица.
- Лосята встают на ноги через час после рождения, — засмеялась Марина. ты больше похож на городского кота, который впервые увидел снег. Но постепенно, под ее терпеливым руководством, Николай начал улавливать ритм движения. К тому моменту, когда они достигли кромки леса, он уже мог преодолевать короткие дистанции, не падая.
Лес встретил их величественной тишиной. Высокие сосны и кедры, покрытые снежными шапками, уходили вверх, к небу, которое казалось непостижимо далеким. Солнце пробивалось сквозь ветви, создавая на снегу причудливую мозаику света и тени.
- Смотри, — шепнула Марина, указывая на заснеженную ель. На нижней ветке сидела маленькая красногрудая птичка, деловито выклёвывая что-то из шишки. Клёст еловик, — пояснила она. Они выводят птенцов зимой, представляешь? Когда вокруг трещит мороз, они строят тёплые гнёзда и высиживают яйца. Эволюционная стратегия. Семена хвойных наиболее доступны именно зимой.
Николай смотрел на Марину, объясняющую повадки птиц, и видел, как меняется ее лицо. Из сосредоточенного и немного угрюмого оно становилось просветленным, словно озаренным внутренним светом. Он вдруг понял, что наука для нее не просто работа или призвание, а способ общения с миром глубоко личный и интимный.
- Ты любишь их, — сказал он, — не спрашивая, а утверждая.
- Птицы — самые свободные существа на Земле, — ответила Марина. Выбирают небо, когда могли бы остаться на Земле. Разве это не чудо?
К вечеру, когда они возвращались на станцию, начался легкий снегопад. Крупные хлопья медленно опускались из низких туч, создавая ощущение, будто весь мир укутывается в мягкое одеяло.
- Давай завтра на рыбалку сходим, — предложила Марина, — когда они уже были у порога. На ближнее озеро. Ночью Николай долго не мог уснуть. Марина спала на его кровати, а он на раскладушке у печи. Печь давно остыла, но ему было тепло от воспоминаний прошедшего дня. Он смотрел в маленькое оконце над кроватью, где между промерзшими узорами виднелось ночное небо.
- Не спится? Тихий голос Марины заставил его вздрогнуть. Она стояла у его раскладушки, завернувшись в одеяло.
- Смотрю на сияние, — ответил он. Никак не привыкну к этой красоте.
- Подвинься, — она опустилась рядом с ним на узкую раскладушку.
Их плечи соприкоснулись, и Николай почувствовал тепло ее тела даже сквозь одеяло. Они сидели молча, глядя в окно на переливающиеся сполохи. Николай вдруг отчетливо осознал, что испытывает к Марине чувство, выходящие за рамки обычной симпатии. Это было что-то глубинное, словно тайга, и эта женщина стали для него единым целым, загадочным, немного пугающим, но невероятно притягательным.
- О чем думаешь? — спросила она, не отрывая взгляда от сияния.
- О нас, — честно ответил он. О том, какие мы разные.
- Это плохо?
- Не знаю. Ты — часть этого мира, — он кивнул на окно, на бескрайнюю снежную пустыню под сияющим небом. А я всегда буду чужаком, городским, теоретиком.
- Мир не делится на своих и чужих, Коля, - мягко возразила Марина. Нет правильного способа быть частью тайги. Ты просто должен открыть ей свое сердце.
В этот момент сияние усилилось и полыхнуло особенно ярко, окрасив их лица в призрачно-зеленый цвет. Марина вдруг взяла его руку и положила ее себе на плечо, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки скрывались шрамы от медвежьих когтей.
- Чувствуешь? — спросила она. Тайга оставляет свои метки на всех, кто приходит к ней. Даже на своих детях. Ее близость, запах хвой и чего-то неуловимо женского кружили голову. Николай осторожно провел пальцами по ее плечу, ощущая неровности шрамов.
- В детстве бабушка — показала мне жемчужину, добытую в горной речке, неожиданно сказал он. Таежный жемчуг, так она его называла. Маленький, несовершенный, но с каким-то особенным светом изнутри. Я тогда не понял, что она имела в виду. А сейчас понимаю.
Марина повернулась к нему, их лица оказались так близко, что он мог различить мельчайшие крапинки в ее серых глазах. Мгновение, и она легко коснулась своими губами его губ, а затем также легко отстранилась.
- Пора спать, метеоролог, — прошептала она. Завтра у нас рыбалка. Она вернулась в свою постель, а Николай еще долго лежал, чувствуя на своих губах призрачное прикосновение ее губ. Сияние за окном постепенно угасало, но внутри него разгоралось новое сияние, тревожное и прекрасное одновременно. Он знал, что их пути скоро разойдутся. Ее ждала экспедиция, его, возвращение коллег и обычная жизнь метеоролога. Их миры были несовместимы, как вода и огонь. Но разве не в этом противостоянии рождается самая сильная связь? Разве не из напряжения противоположностей возникает то, что люди называют судьбой?
Ранним утром выпал свежий снег, укрывший мир белым покрывалом. И они вышли на крыльцо, городской интеллигент, бледный от бессонной ночи, и женщина-орнитолог со шрамами на спине и улыбкой на губах, словно знающая какую-то тайну, недоступную другим.
Буран пришел неожиданно, стеной отвесного снега, воющим ветром, пронизывающим холодом. Еще утром ничто не предвещало непогоды, и Николай, выйдя для привычных измерений, настороженно втянул воздух. За месяцы в тайге он научился чувствовать перемену погоды, Еле заметная тяжесть в воздухе, особый характер тишины, словно все живое затаилось в ожидании. К полудню небо заволокло свинцовыми тучами, стремительно опустившимися к самым макушкам кедров. Ветер усилился, швыряя в лицо колючие снежинки.
- Не выйдем сегодня, — сказала Марина, выглянув в окно. Будет сильный буран. Надо подготовиться.
Она знала, о чем говорит. Вдвоем они натаскали полную поленицу дров, наполнили все емкости водой, задраили окна дополнительным слоем брезента. И вовремя, к вечеру буран разыгрался не на шутку. Гудела вся тайга, вздрагивал испуганно дом, тревожно выло в трубе. Снег летел горизонтально, превращая окна в белые экраны, сквозь которые не видно было даже ближайших деревьев. Прогибаясь под тяжестью снега, скрипела крыша, будто старый дом, жаловался на невыносимую ношу.
- Сколько это может продлиться? — спросил Николай, подбрасывая в печь очередное полено.
- Два-три дня, может больше, — пожала плечами Марина. Сейчас на улице дышать нечем, земля трескается и стонет от холода.
Она сидела, поджав под себя ноги, на старом кресле у печки, завернувшись в клетчатый плед. В отблесках пламени ее лицо казалось вылепленным из теплой глины, мягкие, текучие черты, притягивающие взгляд.
- Предлагаю сыграть в откровение, вдруг сказала она. Знаешь такую игру? Задаешь вопрос, любой, самый трудный и другой должен ответить правду.
- А если не хочешь отвечать?
- Тогда выполняешь желание спрашивающего. Николай усмехнулся.
- Похоже на студенческую игру из серии «Правда или действие».
- Предлагаешь просто сидеть и смотреть друг на друга все три дня. Марина вскинула бровь. Кроме того, я тут две недели живу в твоем доме, ем твою еду, а знаю о тебе только то, что ты метеоролог с университетским образованием.
Спорить было бессмысленно. Они устроились у печки с кружками чая, и игра началась с простых вопросов о детстве, увлечениях, любимых книгах. Но постепенно вопросы становились глубже, личнее.
- Ты говорил о родителях-профессорах, — сказала Марина. они до сих пор не принимают твой выбор. Николай задумался, вороша кочергой угли в печи.
- Мама смирилась, хотя все еще считает, что я закапываю талант в землю.
- А отец?
- Он читает мои отчеты и статьи с таким видом, словно это школьные сочинения, где он ищет ошибки.
- А ошибки находит?
- В том-то и дело, что нет, — грустно усмехнулся Николай. Это бесит его еще больше. Он хочет, чтобы я провалился и вернулся на кафедру, поджав хвост. Признал, что он был прав.
- А ты не хочешь возвращаться?
- Иногда хочу», — честно ответил Николай. Особенно, когда промерзшие сосновые кругляки разлетаются от удара топора, разлетаются так, что полено приходилось потом выуживать из глубокого снега. Или когда пальцы немеют так, что не могу записи делать. Но потом. Он кивнул на окно, за которым бесновалось вьюга. Потом я вижу что-то такое, что никогда не увидишь в Москве. И понимаю, что никакая кафедра этого не заменит.
- Твой черед спрашивать, — напомнила Марина, придвигаясь ближе к печке.
- Расскажи о своей семье, — попросил Николай. Марина отпила глоток чая, глядя в огонь.
- Мама умерла, когда мне было пятнадцать. Рак.
- А отец?
- Не справился. Начал пить, потом исчез из моей жизни. У меня только бабушка в деревне под Иркутском. Она из Ивенков научила меня всему, что знаю о тайге. Как выживать, как слушать лес, как уважать его законы.
- А друзья? В Москве у тебя кто-то есть? Лицо Марины вдруг изменилось, словно тень пробежала по нему.
- Друзья. Да. И... Жених есть. Саша. Александр Громов, орнитолог, как и я. Мы вместе учились, вместе работаем в академии.
Николай почувствовал, как что-то холодное свернулось в груди. Жених. Конечно. Как он мог подумать?
- Мы поссорились перед моим отъездом, продолжала Марина, не глядя на него. Сильно. Он хотел, чтобы я отказалась от этой экспедиции, осталось работать над совместной статьей. Говорил, что в тайге опасно, особенно зимой. А я? Я захотела доказать ему, что могу. Что я не комнатный ученый, что настоящая наука делается в поле. Она горько усмехнулась. И надо же, чуть не погибла именно так, как он предупреждал. Глупо вышло.
- Но ты ведь сделала снимки редких птиц? — спросил Николай, пытаясь скрыть горечь. Ради которых чуть не погибла?
- Да, — кивнула Марина. клёст еловик на гнездовье. Редчайшие кадры, таких, может, десяток во всём научном мире. Я отклонилась от маршрута, увидев следы птицы на снегу. И нашла гнездо, представляешь, среди этого холода маленькое тёплое гнёздышко на ветке кедра. Её глаза загорелись тем особенным светом, который появлялся всегда, когда она говорила о своей работе. А потом увидела следы. Огромные медведь-шатун и понимала, что нужно уходить немедленно, но не могла оторваться от настройки камеры, от этого чуда. И он вышел на поляну. Знаешь, я видела раньше, как медведь напал на оленя. Услышав этот крик, пронесутся испуганные олени и лоси, вздымая тучи снежной пыли, ломая сучья. Это было ужасно. И вот теперь я сама стала добычей. Она замолчала, вспоминая. Я не успела выстрелить ракетницей, когда он был уже совсем близко. Помню только удар, боль и снег, много снега. А потом твое лицо.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи и завыванием ветра в трубе. Николай смотрел на огонь, пытаясь осмыслить услышанное. Марина помолвлена. У нее есть человек в Москве, который ждет ее. Нелепо было думать, что между ними может быть что-то большее, чем случайная встреча в тайге, вынужденное соседство и, может быть, дружба.
- Твой черед спрашивать, — напомнила Марина.
- А ты любишь его? Вопрос вырвался сам собой, прежде чем он успел остановить себя. Марина взглянула на него с удивлением, потом отвела глаза.
- Мы вместе четыре года. Он хороший человек, надежный. Почти всегда знает, как правильно.
- Это не ответ.
- Я не знаю, — честно сказала она. Иногда мне кажется, что мы вместе не потому, что не можем друг без друга, а потому, что так удобнее. Общие интересы, общая работа. Она вздохнула. Но разве этого достаточно?
Ветер усилился, бросая в окна целые пригоршни колючего снега. Марина поднялась, подошла к окну.
- Сегодня Сашин день рождения, — сказала она тихо. Я должна была вернуться к этому дню. Обещала.
Николай молчал. Что он мог сказать? Утешить? Посоветовать? Все слова казались пустыми и бессмысленными перед лицом реальности. У этой женщины была своя жизнь, свой путь, который лишь ненадолго пересекся с его собственным.
- Теперь мой вопрос, — сказала Марина, возвращаясь к креслу. Ты когда-нибудь любил? По-настоящему?
Николай усмехнулся. Вопрос в самое сердце.
- Были женщины, были отношения, — ответил он. Но, наверное, нет. Не так, как в книгах, не так, чтобы не мог дышать. Мои родители считают, что настоящая любовь – это миф, придуманный романтиками. Говорят, любовь – это просто комбинация биохимических реакций, гормональный всплеск, который проходит.
- А ты в это веришь? В ее глазах читался настоящий интерес.
- Уже не знаю, он покачал головой. Раньше – да.
- А теперь? Он посмотрел на нее, сидящую в полумраке, с отблесками огня на лице, с этими удивительными глазами цвета зимнего неба. И внутри что-то сжалось, заныло тоской потому, что не могло случиться.
- Давай почитаем что-нибудь, — предложил он, меняя тему. У Степаныча есть собрание Пушкина. Марина кивнула, принимая его отступление. Но что-то изменилось в воздухе между ними. Словно с каждым откровением возводилась невидимая стена, не холодная и отчуждающая, но грустная, как прощание, которое еще не произнесено, но уже неизбежно.
На третий день буран начал стихать. Вьюга утихомирилась, превратившись в ровный, спокойный снегопад. А к вечеру и снег прекратился.
- Скоро должны вернуться твои коллеги, погода налаживается, — сказала Марина, стоя рядом с ним у окна, а мне пора возвращаться к своим.
- Да, кивнул Николай, не глядя на нее. Пора. Где-то глубоко внутри разум боролся с чувством, сухая логика, с тем необъяснимым, что зародилось между ними за эти недели в тайге. И разум побеждал, напоминая, у нее есть жених, у тебя работа, вы слишком разные, это была просто случайная встреча. Но сердце не слушало. Оно билось тяжело и больно. отсчитывая часы до неизбежного расставания.
После бурана небо сделалось пронзительно синим, словно промытым до звенящей частоты. Мороз ослаб, отступил, и в воздухе появились первые, почти неуловимые признаки приближающейся весны. Особый свет, прозрачность далей, иной тембр у скрипа снега под ногами. Природа готовилась к переменам, и Николай чувствовал, как перемены приближаются и к ним с Мариной. Через два дня должны были вернуться Виктор и Степаныч. Радиопередатчик заработал накануне, видимо, непогода создавала помехи, и Николай смог коротко связаться с ними, подтвердить их прибытие. А еще Марина дозвонилась до своей экспедиционной группы и узнала, что они ищут ее и встревожены ее отсутствием.
- Будут ждать меня на южном кордоне завтра к вечеру, — сказала она, закончив разговор. Я обещала прийти
Они не обсуждали произошедшее в дни Бурана, словно откровения, прозвучавшие тогда, остались запертыми в той тесной комнате с потрескивающей печью и воющим в трубе ветром. Но что-то неуловимо изменилось в их общении, появилась недосказанность, осторожность, будто каждый боялся неосторожным словом нарушить хрупкое равновесие. Последний день перед расставанием выдался особенно ясным. После обеда Николай предложил дойти до незамерзающего ручья, место, которое стало для него особенным с первого дня одиночества. «
- Хочу показать тебе что-то, — сказал он. Надевай тулуп. Они шли молча, словно оберегая эти последние часы от пустых слов. Звенящая тишина тайги обнимала их, скрип снега под лыжами отмерял шаги, уводящие от того времени, что было подарено им судьбой. Марина шла впереди. Высокая, стройная, туго затянутая ремнем, она шла своей обычной легкой походкой, обходя камни, прогибаясь под ветками деревьев. Николай невольно любовался ею, запоминая каждое движение, каждый поворот головы, понимая, что, скорее всего, больше никогда ее не увидит. Незамерзающий ручей встретил их тихим журчанием, вечный символ жизни среди зимнего оцепенения. Из грота идет поргуще обычного, он оседал на черных камнях, словно грозди цветов.
- Это удивительно, – прошептала Марина, опускаясь на корточки у самой кромки воды. Такое живое место среди этого. Она обвела рукой окружающий пейзаж.
- Я нашел его в первый день, когда остался один, – сказал Николай, становясь рядом. И с тех пор прихожу сюда. Не знаю, почему. Словно он дает мне надежду, что даже в самые суровые холода жизнь – не замирает полностью. Марина посмотрела на него, долгим, изучающим взглядом, словно впервые увидела его по-настоящему. Потом медленно поднялась.
- Я должна сказать тебе. Начала она, но он мягко прервал ее.
- Не нужно, Марина. Я все понимаю. У тебя своя жизнь, у меня своя. Мы встретились случайно и скоро снова разойдемся. Так бывает.
- Нет, не так. Теперь она перебила его, и в ее голосе была решимость. Я не знаю, как сказать. Эти недели с тобой. Они что-то изменили во мне. Заставили посмотреть на многое другими глазами. Она отвернулась, глядя на бегущую воду. Знаешь, я думала о Саше все это время. Пыталась понять, что я чувствую к нему на самом деле. И... Я больше не уверена. Сердце Николая сжалось. Дело не в тебе, не во мне, не в нас, — продолжала Марина. Просто здесь, вдали от всего, я посмотрела на нашу жизнь с ним словно со стороны. И поняла, что многое там держится на привычке, на общей работе, на удобстве. А не на том, что должно быть главным.
- И что же должно быть главным? — тихо спросил Николай. Марина повернулась к нему, и в ее глазах отражалось небо.
- То, что я почувствовала здесь. Рядом с тобой. Когда каждый день – это открытие. Когда человек смотрит на тебя и видит тебя настоящую, а не просто привычный образ. Когда ты можешь быть собой, со всеми недостатками, и тебя принимают такой. Она сделала шаг к нему, преодолевая невидимую границу, которую они установили после откровения у печи. Я не могу обещать тебе ничего, – сказала она. Мне нужно вернуться, поговорить с Сашей, разобраться в себе. Это будет честно.
- А что будет потом? — спросил Николай, боясь поверить в то, что слышал.
- Не знаю, — честно ответила она. Может быть, я пойму, что ошибалась, и мы с Сашей начнем сначала. А может... Она не закончила, но в ее взгляде было обещание. Ты лучше всех, и я тебя сильно люблю, — сказала она вдруг просто, по-детски, без всяких литературных оборотов. Сашка все поймет, я знаю.
Николай не понял сначала, потом улыбнулся, осознав, что она процитировала фразу героини из книги, которую они читали вместе у печи, историю о двух людях, встретившихся и полюбивших друг друга, но вынужденных расстаться.
- Я буду ждать тебя и надеюсь, что дождусь, — ответил он. Их пальцы соприкоснулись, мимолетно, но в этом касании было больше, чем в долгих объятиях. Я буду писать тебе, — сказал Николай. Если захочешь.
- Буду ждать твоих писем, — ответила она. И, может быть, летом смогу приехать сюда. По работе.
Неожиданно Николай опустился на колени у ручья, разгреб снег и поднял небольшой камень, кусок полупрозрачного кварца с белым вкраплением, напоминающим крошечную жемчужину.
- Таежный жемчуг, — сказал он, протягивая ей камень. Редкий и ценный, как наша встреча. Возьми на память.
Марина приняла подарок, бережно опустила в карман.
- Я буду хранить его, — просто сказала она.
Они вернулись на станцию, когда солнце уже клонилось к закату. Вечер прошел в подготовке к завтрашнему расставанию. Николай помогал Марине собрать рюкзак, проверял карту и компас, готовил запас еды на дорогу. Она принимала его помощь с тихой благодарностью, и в каждом их движении, в каждом взгляде чувствовалась новая нежность, словно внутренние барьеры пали.
Утро пришло неумолимо, как приходят все утра расставаний, слишком быстро, слишком ясно. Николай проводил Марину до той развилки, откуда ей предстояло идти на юг, к кордону, где ждала ее группа. Они стояли у перекрестка лыжней, не зная, что сказать. Все слова вдруг стали ненужными, пустыми.
- Спасибо, что спас меня, — наконец сказала Марина.
- Спасибо, что научила меня жить в тайге, — ответил он. Она улыбнулась, шагнула к нему и легко коснулась губами его губ, почти неощутимо, но от этого прикосновения у Николая перехватило дыхание.
- До встречи, метеоролог! – прошептала она.
- До встречи, птичница! – ответил он, впервые используя это ласковое прозвище.
Марина развернулась и пошла по своей лыжне, решительно, не оглядываясь. Но у самого поворота тропы, где лес скрывал ее от взгляда, она обернулась. и улыбнулась, открыто, светло, с обещанием. А потом исчезла среди деревьев.
Вечером того же дня вернулись Виктор и Степаныч, шумные, с новостями, запасами продуктов и подчиненным радиопередатчиком. Они были удивлены, узнав о приключениях Николая, о спасенной женщине-орнитологе, о медведе-шитуне.
- Ну, профессор, — хлопнул его по плечу Степаныч, ты, смотрю, время зря не терял. Мы уезжаем, а ты тут целый роман закрутил.
Николай отмахнулся от шуток, но чувствовал, что коллеги смотрят на него иначе, с новым уважением.
Через неделю пришло первое письмо от Марины, короткое, деловое, но с нежной постскриптумом. Таежный жемчуг лежит на моем рабочем столе. Смотрю на него и вспоминаю незамерзающий ручей. И тебя. Николай ответил в тот же день. Жизнь на метеостанции вернулась в привычное русло, но что-то неуловимо изменилось, и не только в окружающем мире, где день становился длиннее, а солнце теплее, но и в самом Николая.
Однажды вечером, когда коллеги уже спали, он вышел к незамерзающему ручью. Сел на камень, закрыл глаза, прислушиваясь к вечному журчанию воды. И вдруг ему почудился женский голос в журчании ручья, тихий шепот среди безмолвия, обещания будущего среди заснеженного настоящего. Где-то далеко, в Москве, женщина с глазами цвета зимнего неба держала в руках кусочек кварца и принимала важное решение. А здесь, в сердце тайги, спрятанной от всего мира, бежал ручей, не подающийся морозу, вечный символ жизни, которая находит свой путь даже среди самых суровых испытаний.
Николай знал, что чем бы ни закончилась эта история, он уже не будет прежним. Тайга изменила его, как меняет всех, кто приходит к ней с открытым сердцем. А может, изменила не тайга, а человек, которого она ему подарила, на время или навсегда, это еще предстояло узнать. Весна приближалась, неся с собой новые возможности. И он был готов их встретить.
Спасибо, что провели время с нашими героями. История Николая и Марины, их встречи среди заснеженной тайги и неожиданная близость, возникшее между столь разными людьми, заставляет задуматься о случайностях, которые порой становятся поворотными моментами судьбы. А как бы поступили вы на месте Марины? Вернулись бы к привычной жизни и жениху, с которым вас связывают годы отношений? Или рискнули бы все изменить ради чувства, которое вспыхнуло в суровой тайге? Или, может быть, вы, как Николай, оставили бы решение за любимым человеком, даже если это значит возможную потерю? поделитесь своими мыслями в комментариях. Если история тронула вашу душу, поставьте лайк и не забудьте подписаться на наш канал. Впереди еще много историй, которые заставят вас переживать, задумываться и чувствовать.