Ветер с моря пробирал до костей. Я бежала по набережной, не разбирая дороги, и солёные брызги мешались со слезами на щеках. Или это были только слёзы – я уже не понимала. Скула горела, и я машинально прижимала к ней ладонь, хотя это не помогало.
Позади хлопнула дверь машины. Шаги. Быстрые, тяжёлые.
– Лена! Стой!
Я не остановилась. Ноги сами понесли меня дальше – мимо закрытых ларьков, мимо ржавых контейнеров, к старым причалам, куда нормальные люди не ходят в такое время. Фонари здесь не горели. Только далёкий маяк мигал где-то за волнорезом, словно подавал сигнал бедствия.
Моё запястье обожгло – Максим догнал, схватил, дёрнул назад.
– Ты куда собралась? – Его лицо было совсем близко, и я чувствовала запах коньяка. – Домой. Сейчас же.
– Это не мой дом. – Голос дрожал, но я всё равно сказала. – Отпусти.
Он не отпустил. Потащил к машине, и я упиралась, но каблуки скользили по мокрым доскам причала. Кричать было бесполезно – здесь никого нет.
И тогда из темноты вылетело что-то рыжее, с шипением и воем.
Кот. Огромный рыжий кот с рваным ухом бросился Максиму в ноги, полоснул когтями по щиколотке. Максим выругался, отпрянул, и в ту же секунду между нами встал человек.
– Руки убрал, – произнёс он негромко, но так, что Максим замер.
Я не сразу разглядела его в темноте – высокий, седые виски, лицо, словно вырубленное из камня. Он стоял спокойно, чуть ссутулившись, но от него исходило что-то такое, от чего Максим сделал шаг назад.
– Не твоё дело, дед.
– Моё. – Человек достал телефон. – Охрана порта на быстром наборе. Тебе сколько нужно времени, чтобы добежать до машины?
Максим глядел на него долго. Потом на меня.
– Это не конец, Лена. – Он отступил ещё на шаг. – Ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься.
Он ушёл. Хлопнула дверь, взревел мотор. Красные огни растворились в тумане.
Я стояла и не могла пошевелиться. Ноги подкашивались, и если бы не перила причала, я бы, наверное, упала.
– Эй. – Человек шагнул ко мне, но не слишком близко. – Ты как?
Я хотела сказать "нормально", но вместо этого разревелась – громко, некрасиво, с всхлипами. Рыжий кот тёрся о мои ноги и урчал, будто пытался успокоить.
***
Его звали Андрей Сергеевич. Он жил в старом доме у порта – двухкомнатная квартира с видом на причалы и маяк. Кота звали Боцман.
– Подобрал две недели назад, – начал Андрей, наливая чай. Его руки были большими, с въевшейся в кожу солью, и двигались удивительно бережно. – Сидел на причале, ухо разодрано. Еле выходил.
Я сидела на продавленном диване, завернувшись в плед, который пах морем и немного – табаком. Щека всё ещё ныла, но уже меньше. Боцман устроился у меня на коленях и глядел зелёными глазами – как будто проверял, можно ли мне доверять.
– Спасибо, – сказала я. – За всё. Мне просто... мне некуда было идти.
Андрей сел напротив, обхватил кружку ладонями. В свете кухонной лампы я разглядела его лучше – лет пятьдесят с лишним, лицо в морщинах, но не старческих, а каких-то... ветряных, что ли. Словно он всю жизнь смотрел на горизонт.
– Переночуешь здесь, – произнёс он. – Утром разберёмся.
Это было не предложение – констатация. Я хотела возразить, но поняла, что у меня нет сил даже на это.
– Я не... я могу завтра уйти. Найду гостиницу или...
– У тебя есть деньги на гостиницу?
Я замолчала. Деньги были у Максима. Карточка, которую он "дал мне", но контролировал каждую покупку. Телефон – тоже его, на его аккаунте, с его приложениями для слежки. Я оставила его в машине.
– Поживёшь пару дней, – добавил Андрей. – Пока не разберёшься.
– Почему вы мне помогаете?
Он пожал плечами.
– А почему нет?
Этой ночью я спала в маленькой комнате, которая, судя по запылённым книгам на полках, когда-то была кабинетом. Сквозь сон слышала, как воет ветер за окном и как где-то далеко гудят корабли.
Впервые за два года я спала без страха.
***
Утром я собиралась уйти. Честное слово. Сложила плед, вымыла за собой чашку, даже записку начала писать – "Спасибо за всё, я справлюсь".
Но потом увидела свет.
Он падал из окна на кухонный стол – серебристый, зимний, морской свет. И я замерла с запиской в руке, потому что это было красиво. Так красиво, что пальцы сами потянулись к несуществующему карандашу.
– Не спится?
Андрей стоял в дверях, всё в той же тёмной рубашке. Боцман вился у его ног.
– Я... я хотела уйти, – сказала я. – Не хочу вас обременять.
– А куда пойдёшь?
У меня не было ответа. Родители умерли, когда мне было двадцать два. Подруги – были когда-то, но Максим методично отрезал меня от всех. "Они тебе не подходят". "Они на тебя плохо влияют". "Зачем тебе кто-то, если есть я?"
– Не знаю, – призналась я.
– Тогда останься.
Он сказал это просто, как само собой разумеющееся. Словно речь шла о том, чтобы налить ещё чаю.
– Я не могу... я должна как-то...
– Ты рисуешь? – Он кивнул на мои руки. Только тогда я поняла, что машинально вожу пальцем по столу, вычерчивая невидимые линии. – У меня есть бумага. И карандаши – остались от дочери.
Я не знала, что ответить. Но он уже ушёл куда-то вглубь квартиры и вернулся с пожелтевшим альбомом и коробкой карандашей.
Так я осталась.
***
Первые дни мы почти не разговаривали. Андрей уходил утром – я не спрашивала куда, – возвращался к вечеру. Приносил продукты. Готовил – молча, сосредоточенно, как будто это была работа, требующая полного внимания.
Я рисовала.
Сначала – просто чтобы занять руки. Потом – потому что не могла остановиться. Этот свет из окна, этот вид на причалы и ржавые краны, этот кот, который часами наблюдал за чайками, – всё просилось на бумагу.
Однажды вечером Андрей остановился у меня за спиной. Я рисовала его – вернее, его руки на фоне моря. Вздрогнула, хотела закрыть альбом, но он сказал:
– Похоже.
– Простите. Я не спрашивала разрешения.
– И не надо. – Он сел рядом, тяжело, как будто устал. – Ты талантливая.
Я не знала, что на это ответить. Максим говорил, что мои картины – ерунда, детское баловство. "Тебе не нужно работать, я тебя обеспечиваю. А это твоё рисование – просто трата времени."
– Ты работаешь где-нибудь? – спросил Андрей.
– Работала. В рекламном агентстве. Дизайнером. Но Максим... – Я замолчала.
– Заставил уволиться?
– Нет. Он просто... всё время говорил, что я не справляюсь. Что меня скоро уволят. Что я его позорю. Я сама ушла. Год назад.
Андрей молчал. Потом достал сигареты, но не закурил – просто вертел пачку в руках.
– Я был капитаном, – проговорил он вдруг. – Речной флот. Тридцать лет.
– А сейчас?
– На пенсии. Досрочно.
Он не объяснил, почему досрочно, а я не стала спрашивать. Заметила только, как он машинально потёр шрам на левом предплечье – длинный, белый, словно от ожога.
– Жена умерла четыре года назад, – продолжил он, и я поняла, что он рассказывает мне не потому, что хочет поделиться, а потому, что считает это честным обменом. Я рассказала о себе – он рассказывает о себе. – Рак. Полгода от диагноза до конца. Наташа.
– Мне жаль.
– Мне тоже.
Боцман запрыгнул на стол, лёг прямо на мой рисунок. Мы оба смотрели на него и молчали.
– У меня есть дочь, – заметил Андрей. – Вера. И сын – Игорь. Живут далеко. Звонят редко.
Он замолчал, и я поняла, что больше он ничего не скажет. Не сегодня.
***
На пятый день я впервые вышла из квартиры – вместе с Андреем, на причал. Он ходил туда каждый вечер, я видела из окна. Стоял у воды, смотрел на маяк, иногда курил.
– Там мой катер, – он указал на тёмный силуэт у дальнего пирса. – Старый. Не ходит уже лет пять. Но продать не могу.
– Почему?
– Потому что это всё, что осталось.
Я не стала уточнять – от чего осталось. От прежней жизни. От того, кем он был. Я понимала это чувство – когда держишься за вещи, потому что больше держаться не за что.
– Тот инцидент, – сказала я осторожно. – Из-за которого вы ушли на пенсию...
– Я не хочу об этом.
– Хорошо.
Мы стояли рядом, и ветер трепал мои волосы. Боцман сидел у ног Андрея и глядел на воду, как будто тоже что-то вспоминал.
– Шторм был, – Андрей заговорил внезапно. – Мы шли с грузом. Двигатель заглох. Молодой матрос полез чинить – не удержался, упал за борт.
Я не двигалась.
– Я прыгнул за ним. Вытащил. Но пока возились – течением снесло, катер ударило о камни. Груз потеряли, судно списали. Меня – тоже. Формально – по состоянию здоровья. – Он опять потёр шрам. – На самом деле – чтобы не платить компенсации.
– Но вы спасли человека.
– Да. – Он усмехнулся, но без веселья. – Только это никому не интересно. Спасти – спас. А работу потерял. И смысл вместе с ней.
Я положила руку ему на плечо – сама не зная зачем. Он вздрогнул, но не отстранился.
– Вы хороший человек, Андрей Сергеевич.
– Это не точно.
***
На седьмой день мне позвонили.
Телефон – старый, кнопочный, который Андрей дал мне "на всякий случай" – зазвонил, когда я мыла посуду. Номер был незнакомый, но я почему-то знала.
– Я знаю, где ты.
Голос Максима был спокойным. Слишком спокойным.
– Не звони мне больше.
– Лена, Лена. – Он вздохнул, как будто разговаривал с капризным ребёнком. – Ты думаешь, этот старик тебя защитит? Я снял квартиру напротив. Вижу твоё окно. Вижу, как ты рисуешь свои картинки.
Я подошла к окну. В доме напротив – старой пятиэтажке – горел свет на третьем этаже. За занавеской двигалась тень.
– Ты больной, – сказала я и сама удивилась, как ровно звучит мой голос. – Это преследование. Я могу обратиться в полицию.
– С чем? У тебя нет денег, нет документов, нет адвоката. А у меня – есть. Ты знаешь, как это работает.
Я знала.
– Просто вернись, – бросил Максим. – Я тебя прощу. Можем начать сначала.
– Нет.
Он помолчал.
– Тогда я сделаю так, чтобы ты пожалела.
Он повесил трубку.
Я стояла у окна и глядела на тень в доме напротив. Пальцы дрожали. Потом пришёл Андрей, увидел моё лицо, и мне пришлось рассказать.
– Значит, следит, – ответил он спокойно. – Ладно.
– Что "ладно"? Андрей Сергеевич, он опасен. Он... вы не понимаете.
– Я понимаю. – Он задёрнул шторы, включил свет только на кухне. – У меня есть связи в порту. Охрана. Камеры. Если он сунется – его задержат.
– Это не поможет.
– Посмотрим.
Я хотела возразить, но он уже доставал телефон, набирал какой-то номер, говорил низким спокойным голосом про "мужика, который ошивается" и "держите в курсе".
Ночью я не спала. Лежала и уставилась в потолок, слушала, как за стеной похрапывает Боцман, и думала о том, что я втянула хорошего человека в свои проблемы.
***
Вера приехала на двенадцатый день.
Я открыла дверь, думая, что это Андрей забыл ключи, – и наткнулась на женщину моих лет, с серыми глазами и прямой спиной. Она глядела на меня так, точно я украла что-то ценное.
– Ты кто?
За её спиной показался Андрей – он поднимался по лестнице с сумками.
– Вера, – окликнул он. – Ты не предупредила.
– Решила сделать сюрприз. – Вера зашла в квартиру, оглядела меня с головы до ног. – Папа, кто это?
Я попятилась.
– Меня зовут Елена. Я... я просто временно живу здесь.
– Просто временно живёшь. – Вера повернулась к отцу. – Ты серьёзно? Незнакомая женщина в доме? Тебе сколько лет, пап?
– Вера.
– Нет, ты объясни мне. Мама умерла четыре года назад, а ты уже...
– Вера! – Андрей повысил голос – впервые за всё время, что я его знала. – Хватит. Ты ничего не знаешь.
Вера замолчала. Я стояла посреди комнаты и не знала, куда деться.
– Я могу уйти, – сказала я. – Правда. Я не хочу создавать проблемы.
– Ты никуда не уйдёшь, – отрезал Андрей. – Вера, сядь. Я всё объясню.
Он рассказал. Не всё – только то, что было нужно. Про причал, про Максима, про то, что у меня некуда идти. Вера слушала, сложив руки на груди, и её лицо постепенно менялось – от недоверия к чему-то другому.
– Покажи мне свои рисунки, – попросила она наконец.
Я показала. Альбом был уже наполовину заполнен – море, причал, маяк, Боцман, руки Андрея. И один портрет – Андрей глядит на воду, и в его глазах отражается что-то, чему я не могла найти названия.
Вера долго листала страницы.
– Ты талантливая, – проговорила она. – Это правда хорошо.
– Спасибо.
Она подняла на меня глаза.
– Я недавно развелась. Полгода назад. Муж... – Она осеклась. – Неважно. Я понимаю, каково это – когда не к кому идти.
Потом она обняла меня – быстро, неловко, будто сама не ожидала от себя такого.
– Береги папу, – прошептала она. – Он сильный, но он... он очень одинокий.
Продолжение: