Дверь открылась бесшумно. Я сама смазала петли еще полгода назад, потому что Антон «копил силы для рывка» и не мог отвлекаться на бытовые мелочи. Рывок, судя по всему, случился, но не в карьере.
В прихожей пахло дешевыми духами, жареной картошкой и отчетливым, липким предательством. Чужие женские сапоги — ботфорты из кожзама, которые уже вышли из моды даже в глубокой провинции — вальяжно развалились на моем коврике. Рядом стояли туфли Антона. И, как вишенка на торте, ортопедические босоножки Аллы Захаровны.
Полный комплект. Семейный подряд.
Я не стала кричать, ронять сумку или театрально сползать по стене. Работа главным бухгалтером в строительной фирме выжигает нервные окончания почище любого спецназа. Когда у тебя налоговая на пороге, муж в чужих объятиях кажется проблемой второго порядка. Я просто повесила пальто, поправила прическу и прошла на кухню.
Картина маслом: «Три поросенка делят чужой ужин».
За моим столом, на моем стуле сидела Жанна — продавщица из «Пятерочки», с которой мы иногда болтали о скидках на порошок. Сейчас Жанна была одета в мой махровый халат. Антон, мой законный, пока еще, супруг, накладывал ей в тарелку салат, который я резала вчера до часу ночи. А во главе стола восседала Алла Захаровна, бывшая кассирша театра сатиры, с видом, будто она как минимум худрук, принимающий экзамен.
— Оленька? — Свекровь даже не поперхнулась. Напротив, она сделала вид, что мое появление — это досадная накладка в сценарии. — А мы тут… репетируем. Жизнь, знаешь ли, сложная штука.
— Вижу, — кивнула я, опираясь бедром о косяк. — Реквизит мой, декорации мои, а актеры — из погорелого театра. Антон, хлеб передай Жанне, а то у нее кусок в горло не лезет. Или лезет?
Жанна покраснела, пытаясь стянуть халат на груди. Антон замер с вилкой, на которой дрожал маринованный огурец.
— Оля, ты все не так поняла, — начал он своим фирменным тоном «непонятого гения». — У нас с Жанной духовное родство. Она меня слышит. А ты вечно в своих отчетах, цифрах… Я задыхаюсь рядом с тобой! Мне нужен воздух!
— Воздух, Антоша, это смесь азота и кислорода, а от Жанны пахнет акцией «два по цене одного» на пивной полке, — спокойно заметила я.
— Как ты смеешь! — взвизгнула Жанна. — Мы любим друг друга! Алла Захаровна благословила нас!
Я перевела взгляд на свекровь. Та картинно прижала руки к груди, звякнув дешевыми браслетами.
— Ольга, деточка, — начала она, закатывая глаза. — Ты должна понять. Мужчина — он как птица, ему нужен полет! А ты его заземляешь. Ты же сухарь, бухгалтер! А Жанночка — она муза. Я, как человек искусства, сразу увидела эту искру. Не будь эгоисткой, отпусти его с миром. Квартира у тебя большая, поживешь пока одна, подумаешь над своим поведением.
Настало время показательного выступления.
— Алла Захаровна, — мой голос стал мягким, как патока. — Вы всегда говорили, что интеллигентность — это врожденное, как форма ушей.
— Именно! — Свекровь расправила плечи, польщенная. — Моя бабушка была графиней… в душе.
— Так вот, истинная интеллигентность, Алла Захаровна, это умение не лезть в чужой карман и чужую постель, — я улыбнулась. — А ваша «птица» Антон за три года не принес в клюве ни копейки, зато склевал все мои запасы. Вы называете это полетом, а в налоговом кодексе это называется «иждивение».
Алла Захаровна набрала воздуха, чтобы выдать тираду о меркантильности, но я продолжила:
— И кстати, раз уж мы о высоком. Вы же утверждали, что театр — это храм?
— Храм! Святилище! — патетически воскликнула она, поднимая палец вверх. — Там нет места низменному!
— Тогда почему вы, когда работали в кассе, дважды получали выговор за то, что продавали контрамарки «своим» мимо кассы? — уточнила я, глядя ей прямо в переносицу. — Мне Людочка из отдела кадров вашего театра рассказывала.
Алла Захаровна поперхнулась воздухом. Рука с вилкой дернулась, и кусок селедки шлепнулся ей прямо на накрахмаленную блузку.
— Это… это клевета! — взвизгнула она, суетливо пытаясь стереть жирное пятно, но только размазывая его. — Интриги завистников!
Она выглядела сейчас как общипанная курица, пытающаяся доказать, что она павлин.
В этот момент на кухню, привлеченный шумом, вошел Барсик. Мой старый, мудрый кот, который терпел Антона только из уважения ко мне. Барсик подошел к ногам мужа и тихонько мяукнул, прося еды.
Антон, раздраженный моим спокойствием и пятном на маминой блузке, вдруг со всей силы пихнул кота ногой.
— Брысь отсюда, блохастый! И так вся квартира в шерсти, дышать нечем!
Барсик отлетел к холодильнику, ударился боком и испуганно зашипел, прячась под батарею.
В кухне повисла тишина. Не звенящая, нет. Тяжелая, бетонная тишина. Во мне что-то щелкнуло. Жалость к этим убогим людям, которая еще теплилась где-то на дне души, испарилась. Осталась только холодная, расчетливая ярость.
Я медленно подошла к столу. Взяла тарелку с салатом из-под носа Антона и вывалила содержимое в мусорное ведро.
— Вон, — сказала я очень тихо.
— Что? — Антон попытался улыбнуться. — Оль, ну не начинай. Ну нервы, ну сдали… Кота я случайно. Давай обсудим…
— Вон! — рявкнула я так, что Жанна подпрыгнула на стуле. — У вас пять минут.
— Ты не имеешь права! — взвилась свекровь, вскакивая. — Антон тут прописан! Это и его дом! Мы будем судиться!
— Садитесь, Алла Захаровна, двойка вам по юриспруденции, — я скрестила руки на груди. — Антон здесь не прописан. У него временная регистрация, которая закончилась три дня назад. Я специально не стала продлевать, хотела сюрприз сделать. Сюрприз удался. Квартира куплена мной за два года до брака. Чеки на весь ремонт — от плитки до последнего самореза — оплачены с моей карты. И, кстати, маленький ликбез: согласно статье 36 Семейного кодекса РФ, имущество, принадлежавшее каждому из супругов до вступления в брак, является его собственностью. А любые вложения в ремонт, чтобы признать их общими, нужно доказать документально. У Антона из документов — только усы и хвост, и те поддельные.
Антон побледнел. Он прекрасно знал, что все деньги, которые он зарабатывал на своих шабашках, он спускал на «апгрейд инструментов» (читай — пиво и вот такие посиделки), а жили мы на мою зарплату.
— Оля, ну куда я пойду? Ночь на дворе… — заныл он, мгновенно растеряв весь свой «полет». — Жанка в общежитии живет, туда мужиков не пускают.
— А ты лети, Антоша, лети, — я открыла входную дверь настежь. — Ты же птица. Или к маме езжай. У нее там храм искусства в однушке в Бирюлево.
— Я этого так не оставлю! — прошипела свекровь, натягивая пальто. — Ты останешься одна! Старая дева с котом! Кому ты нужна в свои тридцать четыре с таким характером?!
— Лучше быть одной, чем с глистами, — отрезала я. — Жанна, халат снимите. Это турецкий хлопок, а не спецодежда для кассиров.
Жанна, всхлипывая, стянула халат, оставшись в джинсах и футболке. Она выскочила в подъезд первой. За ней, гордо задрав нос, но смешно семеня ногами в своих ортопедических сандалиях, проплыла Алла Захаровна.
Антон задержался на пороге.
— Ты жестокая, Оля. Я думал, у тебя есть сердце.
— Сердце есть. У меня еще и мозг есть, Антон. Редкое сочетание в нашей семье, как выяснилось. Ключи на тумбочку.
Он бросил связку ключей. Они звякнули о дерево, как последние монеты в кармане нищего.
Я захлопнула дверь. Щелкнула замком — один оборот, второй. Этот звук был слаще любой музыки.
Первым делом я достала Барсика из-под батареи. Он дрожал. Я прижала его к себе, зарывшись носом в теплую шерсть.
— Ну все, маленький, все, — шептала я. — Больше никто тебя не обидит. Завтра купим тебе самой вкусной рыбы. И замки сменим.
Я налила себе чаю. В кухне было тихо. На столе стояли грязные тарелки, но это меня не раздражало. Я чувствовала удивительную легкость. Будто сбросила рюкзак с камнями, который тащила в гору три года.
Конечно, завтра будет больно. Будет обидно за потраченное время, за разрушенные иллюзии. Но это будет завтра. А сегодня я, наконец-то, вернулась домой. К себе.
На телефон пришло сообщение. Жанна: «Ты все равно его не любила!!!»
Я усмехнулась и нажала «Заблокировать». Затем открыла приложение банка и перевела остаток с моей карты — той самой, к которой Антон имел доступ и с которой полгода только тратил — на накопительный вклад под названием «На море».
Сумма там была красивая. Как раз на одного.
— Ну что, Барсик, — я посмотрела на кота, который уже деловито умывался на подоконнике. — Кажется, мы начинаем новую жизнь. И знаешь что? Мне эта жизнь уже нравится.