Тишина в квартире была густой, липкой, как сироп. Тоня стояла у окна, положив ладони на холодное стекло, а потом медленно провела одной из них по огромному, круглому животу. Семь месяцев. Внутри толкался сын, или дочь. Они так и не решились узнать, хотели сюрприз.
Ключ щёлкнул в замке. Вошёл он. От него пахло чужими духами, дешёвым вином и ложью.
— Ты где был? — голос у неё сорвался, став тонким, как надтреснутая струна.
— Работа, детка, — бросил он, не глядя, скидывая куртку. — Задержались.
— С Мариной из бухгалтерии? — выдохнула Тоня. Она не хотела этого говорить, хотела заткнуть себе рот, но слова вырвались сами.
Он замер. Потом медленно повернулся. На его лице не было ни вины, ни даже досады. Была скука. Отвратительная, леденящая скука.
— А, ты уже знаешь. Ну и что? — Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Звякнула бутылка. — Избавь меня от истерик, ладно? Я устал.
Тоня пошла за ним, её тело, тяжёлое, неповоротливое, предательски подрагивало. Слезы уже текли по щекам, горячие и бесполезные.
— Как "ну и что"? — прошептала она. — Я ношу твоего ребёнка! Я… Я не могу даже шнурки завязать! А ты…
— Ты посмотри на себя, — перебил он он, отхлебнув пива. Его глаза, холодные, медленно проплыли по её фигуре: располневшие щёки, огромный живот, отекшие ноги. — Ты похожа на бегемота, честно. На симпатичного, конечно, — усмехнулся он. — Но на бегемота.
Воздух вырвался из её лёгких, словно её ударили под дых. Она схватилась за край стола.
— Как… как ты можешь?
— Ой, перестань, — он махнул рукой. — Беременность — не болезнь. А ты распустилась. Хрюшкой стала. Мне что, монахом быть? Вот похудеешь после родов, вернёшься в форму, тогда и поговорим. А пока… Не досаждай.
"Не досаждай". Её боль, её слезы, её разорванное на части сердце — всё это было для него "досадой". Как комар, которого нужно отогнать.
— Ты мне изменил, — сказала она уже громче, и голос зазвучал дико, с надрывом, рвущим горло. — Ты предал нас! Нашу семью! Ты не имел права!
Он поставил бутылку, грохнув её о стол. И вдруг... рассмеялся. Коротко, цинично.
— Какая драма. Прямо сериал. Иди уже, приляг, успокойся. Для ребёнка вредно.
Это было последней каплей. Та ледяная тишина внутри, что наступает после взрыва, вдруг поглотила всё: слёзы, крик, боль. Она выпрямилась, всё ещё держась за стол.
— Я уйду.
Он перестал улыбаться. Вздохнул, как уставший взрослый перед капризным ребёнком.
— Опять? И куда ты пойдёшь, дорогая? На скамейку в парк? — Он сделал шаг к ней, и в его взгляде мелькнуло нечто опасное, властное. — Никуда ты не денешься. Успокойся. Всё наладится.
"Всё наладится". Это значило — она будет молчать. Будет терпеть. Будет ждать, когда он соизволит вернуться к "худенькой".
Тоня оттолкнулась от стола. Медленно, тяжело пошла в спальню. Он не пошёл за ней, уверенный в своей победе. Слышно было, как он щёлкает каналами телевизора.
Она открыла шкаф, достала старую спортивную сумку. Начала складывать вещи. Не думала. Руки сами брали самое необходимое: мягкую ночнушку, тёплый халат, документы из сейфа. Положила наверх фотоальбом, купленный для первого снимка малыша. Его брать не стала.
Сумка оказалась тяжёлой. Она взвалила её на плечо, другой рукой придерживая живот. Ребёнок внутри зашевелился, будто чувствуя неладное. "Не бойся, — мысленно прошептала она. — Мы уходим. Мы уже уходим".
В прихожей он всё ещё смотрел телевизор.
— Серьёзно? — спросил он, увидев сумку. Лицо его стало злым. — Дура. Ты пожалеешь. Вернешься через два дня на коленях.
Тоня посмотрела на него. На человека, которого любила. Которому доверила свою жизнь и жизнь своего нерождённого ребёнка. И не увидела в нём ничего знакомого. Только чужого, жестокого мужчину на кухне в её доме.
— Я уйду к родителям, — тихо сказала она. — И я вернусь. Но только за остальными вещами.
Она повернулась, открыла дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо.
— Ты с ума сошла! — крикнул он ей вслед. — Вернись!
Но она уже шла вниз по лестнице, шаг за шагом, преодолевая тяжесть тела и невыносимую тяжесть на душе. Слёзы снова навернулись, но теперь это были слёзы не бессилия, а яростной, выжженной боли, из которой только и может прорасти что-то новое. Что-то своё.
Она вышла на улицу, глотнула полной грудью морозный воздух, положила руку на живот.
— Всё, малыш — прошептала она, останавливая такси. — Всё. Теперь только вперёд. Домой.