Карина замерла у массивной входной двери, не веря своим ушам. Из глубины её собственной квартиры, ключи от которой она получила всего месяц назад и где только вчера закончился чистовой ремонт, доносились звуки. И это был не шум работающего холодильника или гудение вентиляции. Это был уверенный, хозяйский шум. Звон посуды. Шарканье тапочек. И — о ужас — бодрый голос, напевающий какой-то старый романс.
Рука с ключом задрожала так сильно, что металлический брелок звякнул, ударившись о замок. Карина глубоко вдохнула, пытаясь унять колотящееся сердце. Может быть, Игорь приехал раньше? Решил сделать сюрприз, накрыть стол? Она посмотрела на часы: два часа дня, вторник. У Игоря совещание, он сам жаловался утром, что застрянет в офисе до ночи.
Она медленно провернула ключ. Замок щелкнул, но дверь не поддалась. Она была заперта изнутри на ночную задвижку.
— Кто там? — донесся из-за двери голос, от которого у Карины внутри все оборвалось и рухнуло куда-то в пятки. Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, который последние три года учил её, как правильно варить борщ, как гладить рубашки и почему её карьера дизайнера — это "баловство, а не работа".
Антонина Петровна. Свекровь.
— Это я, Карина, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя горло перехватило спазмом. — Откройте, пожалуйста.
За дверью воцарилась тишина. Мягкая, ватная тишина, словно кто-то по ту сторону раздумывал: а стоит ли вообще открывать? Затем послышалось шуршание, щелчок задвижки, и дверь распахнулась.
На пороге её новенькой, сияющей скандинавским минимализмом "двушки", стояла Антонина Петровна. Но не в гостевом наряде. На ней был старый, застиранный халат в цветочек, который Карина мечтала сжечь еще год назад, и стоптанные войлочные тапки. В руках свекровь держала мокрую тряпку.
— О, явилась, — вместо приветствия бросила Антонина Петровна, прищурив глаза. — А я думаю, кого нелегкая принесла среди бела дня. Ты чего так рано? Игорь говорил, ты по объектам до вечера мотаешься.
Карина переступила порог, и в нос ей ударил запах. Тот самый, которого она боялась больше всего. Запах жареного лука, какой-то дешевой хлорки и "Корвалола". Этот "аромат" мгновенно перечеркнул легкий запах свежей краски и дорогого паркета, которым она наслаждалась еще вчера.
— Что вы здесь делаете? — спросила Карина, не разуваясь. Она прошла в коридор, чувствуя, как гряды с её ботинок (на улице был слякотный март) остаются на идеально чистом керамограните. Но сейчас ей было все равно.
— Что значит "что делаю"? — свекровь искренне удивилась, пожав плечами. — Уют навожу. Живу я здесь теперь. Разувайся давай, не топчи, я только полы протерла. И не стой столбом, проходи на кухню, там чайник вскипел.
Карина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она оперлась рукой о стену — холодную, гладкую стену, цвет которой она подбирала две недели.
— В смысле... живете? — переспросила она шепотом. — Кто вам сказал? Как вы сюда попали?
— Как-как, сын привез, — Антонина Петровна развернулась и пошаркала вглубь квартиры, по-хозяйски взмахивая тряпкой. — Ключи дал. Вчера вечером перевезли основное. Ты проходи, проходи, чего встала как неродная. Разговор есть.
Карина, словно в тумане, двинулась за ней. Её взгляд лихорадочно цеплялся за детали, и от увиденного хотелось кричать.
В гостиной, её любимой гостиной с панорамным окном, где должен был стоять только белый диван и торшер, царил хаос. Белый диван был застелен каким-то рыжим пледом. На подоконнике, перекрывая вид на город, громоздились горшки с геранью и рассадой. А у стены... у стены, где Карина планировала повесить проектор, стоял "он". Огромный, темно-коричневый, лакированный сервант советских времен. Тот самый "гроб", который стоял у свекрови в её "однушке".
— Откуда... это? — Карина указала дрожащим пальцем на монстра мебельной промышленности.
— Что? Стенка-то? — Антонина Петровна любовно провела рукой по полированной дверце. — Грузчики вчера занесли. Еле пропихнули, у вас же двери узкие, новомодные. Пришлось петли снимать. Хорошая стенка, добротная. Не то что ваша эта... Икея картонная. Тут хрусталь встанет, сервиз "Мадонна", книги. Уютно будет. А то у тебя как в больнице — все белое да пустое. Глазу зацепиться не за что.
Свекровь говорила буднично, спокойно, расставляя на полках серванта жутковатые фарфоровые статуэтки пастушек и собак.
— Антонина Петровна, — Карина сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки самообладания. — Это моя квартира. Моя личная собственность. Я купила её на деньги от продажи бабушкиного наследства и на свои накопления. Игорь к ней не имеет никакого отношения, это прописано в брачном договоре. Почему вы перевезли сюда вещи без моего ведома?
Свекровь замерла с фарфоровой собакой в руке. Медленно повернулась. В её глазах, обычно скрытых за толстыми линзами очков, сверкнул стальной блеск.
— Твоя-моя... Опять ты за своё, — протянула она с ноткой разочарования, словно говорила с неразумным ребенком. — Семья у нас, Кариночка. Семья! А в семье все общее. И беда, и радость, и метры квадратные. У Игоря сейчас трудности, ты же знаешь. Премию урезали, кредит за машину платить надо. А тут такая хоромина пустует.
— Она не пустует, — перебила Карина жестко. — Я делала здесь ремонт под себя. Я собиралась организовать здесь студию. Или сдавать, в конце концов, чтобы гасить ипотеку за нашу общую с Игорем квартиру.
— Сдавать! — фыркнула Антонина Петровна. — Чужим людям! Пускать чужаков в дом, чтобы они тут все загадили! А родная мать должна, значит, в тесноте ютиться?
— В какой тесноте? — Карина почувствовала, как закипает ярость. — У вас прекрасная однокомнатная квартира в центре. С ремонтом, который мы вам сделали два года назад!
Антонина Петровна поджала губы, аккуратно поставила собаку на полку и выпрямилась.
— Нету больше той квартиры, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Сдала я её.
— Что?!
— Сдала. Жильцы сегодня заехали. Студенты, тихие вроде. Деньги-то нужны.
— Зачем? — Карина ушам своим не верила. У свекрови была пенсия, плюс Игорь каждый месяц переводил ей приличную сумму "на лекарства", которые, как подозревала Карина, тратились на телемагазины и чудо-приборы.
— Как зачем? — глаза свекрови округлились. — А Владику помогать кто будет? У него ребенок родился, ипотека, жена в декрете. Ему тяжело. Брат все-таки Игорю, родная кровь. Я решила: сдам свою, деньги буду молодым отсылать, а сама здесь поживу. Места у вас много, я вам не помешаю. Буду за квартирой присматривать, цветы поливать. Вы же все равно тут не живете.
Карина отступила на шаг назад, словно её ударили. Владик. Младший сын Антонины Петровны. Любимчик. "Маленький". Ему было 35 лет, он менял работы как перчатки, вечно влезал в долги, которые потом гасила вся семья, и считал, что мир ему обязан. И теперь, ради благополучия Владика, Карина должна была пожертвовать своим убежищем? Своей мечтой?
— Вы сдали свою квартиру, чтобы отдавать деньги Владу, а жить приехали ко мне? — медленно проговорила она, пытаясь осознать масштаб катастрофы. — И Игорь... он согласился?
— Он и предложил, — добила её свекровь. — Говорит: "Мам, чего ты будешь ютиться? Карина все равно там редко бывает, квартира стоит. Живи сколько хочешь". Золотой он у меня, заботливый. Не то что некоторые.
В этот момент входная дверь открылась. Послышался звон ключей и веселый голос мужа:
— Мам, я хлеба купил и к чаю... О, Карин? Ты уже здесь?
Игорь вошел в гостиную, улыбаясь той самой, немного виноватой, но обаятельной улыбкой, которой он обычно сглаживал все конфликты. В руках у него были пакеты из супермаркета. Увидев лицо жены, он немного сбавил обороты, но улыбку не убрал.
— Привет, солнышко. А я хотел тебе сюрприз сделать вечером, все объяснить...
— Сюрприз? — голос Карины звучал тихо, страшно. — Ты называешь рейдерский захват моей квартиры сюрпризом?
Игорь поставил пакеты на пол, прямо на любимый ковер Карины, который она привезла из Турции.
— Ну зачем ты так сразу, "захват"... — он поморщился, словно от зубной боли. — Маме нужно было помочь. У Влада сложная ситуация, они еле концы с концами сводят. Мы подумали...
— Кто "мы"? — перебила Карина. — Ты и мама? А я? Я в этом уравнении где, Игорь? Это моя квартира. Моя! Ты не имел права давать ключи без моего разрешения. Ты не имел права перевозить сюда этот... этот хлам!
Она махнула рукой на сервант.
— Не смей называть мою мебель хламом! — взвизгнула Антонина Петровна, мгновенно переходя из режима "добрая бабушка" в режим "фурия". — Это память! Это дуб!
— Карин, ну прекрати, — Игорь шагнул к жене, пытаясь обнять её за плечи, но она резко отстранилась. — Это временно. Пока Влад на ноги не встанет. Годик, может полтора. Квартира большая, мама будет в спальне, гостиная нам. Мы же все равно здесь не живем, какая тебе разница? Тебе что, для родной матери жалко?
— Жалко, — твердо сказала Карина. — Мне жалко своего труда. Своих нервов. Своих денег. Я делала этот ремонт не для того, чтобы здесь стояла стенка с сервизом и пахло нафталином. Я делала это для себя.
— Для себя! — передразнил Игорь, и в его голосе прорезались злые нотки. — Вот ты вся в этом! "Для себя", "моё", "я". Эгоистка. Мы — семья, Карина! У нас все должно быть общее. А ты вцепилась в свои метры, как собака. Мама тебя вырастила, воспитала (он имел в виду себя, но оговорка была показательной), а ты её на улицу гонишь?
— У твоей мамы есть квартира, — процедила Карина. — Она сама решила поиграть в благотворительность за мой счет. Пусть расторгает договор с жильцами и возвращается к себе.
— Там неустойка! — встряла свекровь. — Я договор на год подписала, деньги за три месяца вперед взяла и уже Владику отправила. Нету денег! И выгонять людей на улицу я не буду, я не зверь какой-то, как ты!
Карина смотрела на них. На мужа, который вдруг стал таким чужим, обрюзгшим, с бегающими глазками. На свекровь, торжествующе сложившую руки на груди. Они стояли плечом к плечу, единым фронтом против неё. Маменькин сынок и его "генерал". Они все решили. Они уже потратили деньги. Они уже обустроились. И были абсолютно уверены, что она, Карина, проглотит это. Как глотала раньше их непрошеные советы, их визиты без звонка, их критику.
Но что-то изменилось. Может, вид серванта на фоне её итальянских обоев стал последней каплей. А может, осознание того, что Игорь легко пожертвовал её интересами ради прихоти брата-неудачника.
— Значит так, — сказала Карина, и её голос зазвенел от напряжения. — У вас есть два часа.
— На что? — не понял Игорь.
— Чтобы собрать вещи. Убрать эту мебель. И освободить помещение.
В комнате повисла тишина. Антонина Петровна открыла рот, но звука не издала. Игорь нервно хмыкнул.
— Карин, ты шутишь? Куда мы денем стенку? Куда мама пойдет? Вечер уже!
— Меня это не волнует, — отрезала она. — Можете везти стенку к Владу. Можете снять маме отель. Можете ехать в нашу общую квартиру, там места хватит на одну ночь, пока вы ищете маме жилье. Но здесь... — она обвела взглядом комнату, — ...здесь духу вашего не будет.
— Ты не посмеешь, — прошипела свекровь. — Ты не выгонишь мать на улицу. Соседи узнают — засмеют! Стыда не оберешься!
— Мне плевать на соседей, — Карина достала телефон. — Я вызываю полицию. И говорю, что в моей квартире находятся посторонние, которые отказываются уходить. Документы на квартиру у меня с собой, в машине. Паспорт мамы у неё есть? Прописка у неё по другому адресу. Знаешь, что полиция сделает? Выведет её под белы рученьки.
— Ты... ты дрянь, — прошептал Игорь, глядя на неё с отвращением. — Я не знал, что ты такая... меркантильная тварь.
— Теперь знаешь, — равнодушно кивнула Карина. — Время пошло, Игорь. 14:15. В 16:15 я звоню в полицию. И еще... ключи. Верни мои ключи.
— Не отдам! — свекровь прижала сумку к груди. — Это мой дом теперь! Сын мне разрешил!
— Сын здесь никто, — четко произнесла Карина. — Эта квартира — моя добрачная и наследственная собственность. Показать выписку из ЕГРН? Игорь здесь даже не прописан. Его "разрешение" юридически ничтожно.
Игорь покраснел. Он знал это. Он прекрасно знал, что юридически он здесь не имеет прав. Но он рассчитывал на "по-семейному". На то, что жену можно продавить чувством вины.
— Если ты это сделаешь, — сказал он сквозь зубы, — мы разводимся. Я не смогу жить с женщиной, которая так поступила с моей матерью.
Карина посмотрела ему прямо в глаза. В них больше не было любви. Там был только страх потерять удобство и мамино одобрение.
— Хорошо, — просто сказала она. — Это твой выбор. Собирай маму, Игорь. И себя не забудь. Вещи свои из нашей общей квартиры тоже можешь начинать вывозить. Я подам на раздел имущества.
— Ах ты гадина! — взревела Антонина Петровна, хватая со стола мокрую тряпку. Она замахнулась, намереваясь ударить невестку по лицу грязной серой тканью.
Карина не шелохнулась, лишь слегка приподняла бровь и навела камеру телефона, который уже был в режиме видеозаписи.
— Давай, — сказала она спокойно. — Ударь. Нападение, статья. Сниму побои. Тогда ты не просто уедешь, ты сядешь. Или штраф заплатишь такой, что Владу придется почку продать.
Свекровь замерла. Рука с тряпкой опустилась. Она поняла: эта девочка, эта "тихоня", которую они столько лет считали бесхребетной, выросла. И у неё выросли зубы.
— Пошли, мам, — буркнул Игорь, хватая мать за рукав. Он понял, что проиграл. — Она больная. С ней бесполезно.
— Я никуда не пойду! Тут мои герани! Тут моя стенка! — заголосила Антонина Петровна, цепляясь за дверцу серванта, как утопающий за соломинку.
— Я вызываю грузчиков, — сказал Игорь устало. — Вынесут твою стенку. Поживешь пока у нас... то есть... у меня. Найдем что-нибудь.
Он бросил на Карину взгляд, полный ненависти.
— Ты пожалеешь, Карина. Ты останешься одна. Никому ты не нужна будешь со своей квартирой и своим характером.
— Лучше одной, чем с предателями, — ответила она.
Следующие два часа были адом. Приехали грузчики — хмурые мужики, которые матерились, вынося тяжеленный сервант. Антонина Петровна бегала вокруг них, причитая над каждой царапиной, проклинала Карину, желала ей «сгнить в одиночестве» и «чтоб тебя так дети выгнали» (забыв, что детей у них пока нет).
Игорь демонстративно не смотрел на жену. Он молча паковал пакеты, швырял вещи матери в сумки. Карина стояла у окна, скрестив руки, и наблюдала. Она чувствовала себя надсмотрщиком, палачом... и самой свободной женщиной в мире.
Когда за ними закрылась дверь, и в квартире снова воцарилась тишина, Карина сползла по стене на пол. Ноги дрожали. Её трясло, как в лихорадке.
В коридоре остался запах «Корвалола» и грязные следы от ботинок грузчиков. В гостиной на полу валялись ошметки скотча и комок земли — видимо, выпал из горшка с геранью.
Она сидела на полу своей мечты, обхватив колени руками. Одна. Без мужа. С, вероятно, разрушенной репутацией среди родственников.
Но потом она подняла голову. Солнце, клонившееся к закату, заливало пустую гостиную золотым светом. Стена снова была пустой и чистой. Никакого серванта. Никакого чужого хлама.
Это было её пространство. Её крепость.
Карина встала, прошла на кухню, открыла окно настежь, впуская холодный, свежий весенний воздух. Запах старых лекарств начал выветриваться. Она достала из сумочки телефон и набрала номер.
— Алло, Сервис "Мастер на час"? Мне нужно срочно сменить личинку замка. Да, прямо сейчас. Я заплачу двойной тариф.
Потом она нашла в контактах номер клининговой службы.
Закончив с организационными вопросами, Карина подошла к зеркалу в прихожей. Из отражения на неё смотрела бледная, уставшая женщина с растрепанными волосами. Но в глазах этой женщины больше не было страха "не угодить". Не было вопроса "а что скажет мама?".
Она улыбнулась своему отражению. Слабо, уголками губ.
— Привет, — сказала она сама себе. — Добро пожаловать домой.
Прошло два месяца.
Карина сидела в своей гостиной на белом диване. Перед ней на низком столике стоял бокал вина и тарелка с фруктами. На стене, там, где когда-то стоял злополучный сервант, проектор показывал старое французское кино.
Телефон звякнул. Сообщение от Игоря. Она не заблокировала его только из-за бракоразводного процесса.
"Карин, может поговорим? Мама съехала к Владу, они там ругаются каждый день. Невестка её выживает. Я живу у друга на раскладушке, всё тебе оставил. Я скучаю. Я был дураком. Давай попробуем сначала? Мама обещает больше не лезть."
Карина прочитала сообщение. Сделала глоток вина, чувствуя его терпкий вкус. Вспомнила лицо свекрови, замахивающейся грязной тряпкой. Вспомнила слова мужа: "Эгоистка, тварь".
Она представила, как Игорь возвращается. Как он снова начинает тихо, исподволь, продавливать интересы своей "святой мамы". Как он будет занимать деньги для брата. Как в её жизнь снова вползет этот липкий контроль и чувство вины.
Нет.
Она нажала кнопку "Заблокировать".
Затем она перевела взгляд на экран, где героиня фильма смеялась, сидя в парижском кафе. Карина потянулась, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу. Завтра у неё была встреча с новым заказчиком. Крупный проект, о котором она давно мечтала. Жизнь только начиналась. И эта жизнь принадлежала только ей, на все сто процентов, как и эта квартира, очищенная от призраков прошлого и запаха чужого борща.
Она сделала музыку погромче. Французская певица пела о свободе. И Карина подпевала, не попадая в ноты, но абсолютно счастливая.