— О, Вера пришла! А мы тут, смотри, что устроили!
Андрей стоял у плиты в фартуке, помешивая что-то на сковороде. Полина сидела на табуретке рядом, болтая ногами, и смеялась какой-то его шутке. На столе — мука, миска с тестом, разбитые яйца в пластиковом контейнере.
Вера прислонилась к дверному косяку, не в силах даже сумку с плеча снять. Двенадцать часов смены на скорой, четыре вызова подряд без перерыва, последний — бабушка с инсультом на пятом этаже без лифта. Носилки, лестница, носилки, лестница.
— Блины делаем! — Андрей подмигнул дочери. — По маминому рецепту, да, Поль?
— Ага, — девочка кивнула, не взглянув на Веру. — С корицей и ванилью, как мама делала.
Вера стянула куртку, повесила на крючок. В прихожей пахло тестом и чем-то сладким, домашним. Раньше она любила этот запах. Раньше — когда они с Андреем жили вдвоём и он встречал её после смены разогретым ужином и молчаливым объятием.
Она прошла на кухню, села на свободный стул у окна. Полина чуть отодвинулась, будто Вера заняла слишком много места.
— Устала? — спросил Андрей, переворачивая блин.
— Очень.
— Ну, сейчас поедим, отдохнёшь. Поля, подай тарелку.
Девочка взяла тарелку с сушилки, поставила перед отцом. Не перед Верой — перед отцом. Мелочь, но Вера заметила. Она теперь всё замечала.
Восемь месяцев назад Полина переехала к ним от бабушки — маминой мамы. Три года после того, как Лены не стало, девочка жила там, пока Андрей мотался по командировкам. Тогда они с Верой только начали встречаться. Она помнила, как приехала к нему на вызов — острая пневмония, температура под сорок, сам еле дверь открыл. Помнила, как вколола антибиотик, как он шутил, даже когда дышал с трудом: «Вы всем пациентам так руку держите или я особенный?»
Особенный. Тогда он казался ей особенным.
Они созвонились через неделю — он хотел поблагодарить. Потом ещё раз — уточнить какие-то рекомендации. Потом просто поговорить. Через полгода она переехала к нему. Полина тогда была далеко, где-то в Соликамске у бабушки, и появлялась только на фотографиях и в разговорах: «Поля такая умница», «Поля по мне скучает», «Вот Поля приедет — познакомитесь».
Познакомились.
Вера откусила блин — вкусный, мягкий, с корицей. Тот самый рецепт Лены. Интересно, знала ли Лена, что её рецепт переживёт её саму и станет способом напомнить новой жене, что она здесь — временная.
— Вкусно? — спросил Андрей.
— Очень.
Полина фыркнула почти беззвучно. Почти.
После ужина Андрей ушёл в комнату — проверять рабочую почту, завтра снова командировка, двое суток в Чусовом. Вера мыла посуду, Полина забрала свою тарелку и закрылась в комнате. Раньше это была их с Андреем спальня, но когда Полина переехала, они уступили ей — девочке нужно личное пространство. Теперь Вера с Андреем спали в проходной гостиной на раскладном диване.
Вера вытерла руки, налила себе чаю. За окном темнело, детская площадка во дворе опустела. Из комнаты Полины донеслась музыка — не громко, но ощутимо. Стены здесь тонкие.
Она сделала глоток и закрыла глаза. Завтра выходной, можно выспаться. Если получится.
Утро не задалось.
Вера проснулась от музыки. Полина врубила какую-то попсу на полную громкость — часы показывали половину восьмого. Андрей уехал в пять утра.
Она полежала минут десять, надеясь, что девочка убавит звук. Не убавила.
Вера встала, накинула халат, постучала в дверь.
— Полина, можешь потише сделать? Мне в ночную сегодня, хотела выспаться.
Дверь приоткрылась. Полина стояла в пижаме, наушники на шее.
— Что? — переспросила она, хотя явно слышала.
— Музыку тише, пожалуйста.
— А. Ладно.
Дверь закрылась. Музыка стихла — но через пять минут заиграла снова, чуть тише. Формально — выполнено. По факту — всё то же самое.
Вера вернулась на диван, накрылась подушкой. Уснуть уже не получалось.
К полудню она сделала себе яичницу, предложила Полине. Та отказалась — «Я не голодная». Вера пожала плечами, поела одна. Тарелку вымыла сразу, как привыкла.
Ближе к вечеру позвонила свекровь. Вера слышала из коридора, как Полина разговаривает — тихо, почти шёпотом, но отдельные слова долетали.
«Она опять на меня кричала... Нет, просто голос у неё такой... Неприятный... Я не знаю, бабуль, мне тут не нравится...»
Вера замерла у стены, чувствуя, как что-то холодное сжимается в груди. Она не кричала. Попросила убавить музыку — это крик?
Вечером Андрей позвонил по видеосвязи. Полина показывала ему какой-то рисунок, смеялась, рассказывала про школу. Вера сидела рядом, но в экран не лезла — чувствовала себя лишней в их разговоре.
— Вер, ты как? — спросил он уже в конце.
— Нормально. Устала.
— Отоспись там, выходной же.
— Да, постараюсь.
Он отключился. Полина забрала телефон, ушла к себе, закрыла дверь.
Вера осталась сидеть на диване, глядя на пустой экран. Где-то далеко, в Чусовом, её муж укладывался спать в гостиничном номере. А она — в его квартире, в его прошлой жизни — чувствовала себя квартиранткой, которую терпят из вежливости.
Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Люблю тебя. Скоро буду».
Она хотела ответить что-то тёплое, но пальцы замерли над экраном. Вместо этого написала: «И я».
Два слова. Раньше писала больше.
В субботу приехала свекровь.
Вера открыла дверь, ещё не до конца проснувшись — ночная смена закончилась в шесть утра, она доползла до дивана и отключилась.
— Галина Петровна, здравствуйте...
— Здравствуй, здравствуй, — свекровь прошла мимо неё в прихожую, не снимая туфель. — Полиночка! Бабушка приехала!
Из комнаты выбежала Полина — улыбающаяся, ласковая, совсем другая девочка. Обняла бабушку, защебетала:
— Бабуль, я так соскучилась! Ты мне обещала в парк!
— Конечно, солнышко, сейчас соберёмся.
Вера стояла в дверях кухни, наблюдая эту сцену. Попыталась улыбнуться.
— Может, чаю? Я поставлю...
— Некогда, — отмахнулась Галина Петровна, даже не взглянув. — Мы с внучкой гулять идём. Ты, я смотрю, опять бледная вся. На работе убиваешься, а дома отдыхать не научилась.
Это прозвучало не как забота — как упрёк. Вера промолчала.
Полина надела куртку, взяла бабушку под руку. У двери обернулась:
— Пока.
Одно слово. Без имени, без интонации. Просто звук.
Дверь закрылась. Вера осталась стоять в пустой прихожей, слушая, как их голоса удаляются по лестнице. Потом тишина.
Она вернулась на диван, легла, уставилась в потолок. Хотела уснуть — не получалось. В голове крутились мысли: что она делает не так? Почему с ней — так? Она ведь старается. Каждый день старается.
Вечером они вернулись. Вера вышла в прихожую, хотела спросить, как погуляли. Но Галина Петровна даже не дала открыть рот.
— Мне Полина всё рассказала, — она смотрела на Веру холодно, не моргая. — Как ты с ней разговариваешь, какой у тебя тон. Девочка боится лишний раз из комнаты выйти.
Вера растерялась.
— Галина Петровна, я не понимаю...
— Всё ты понимаешь. Ладно, мне пора. Полиночка, пока, солнышко.
Она поцеловала внучку и вышла, даже не попрощавшись с Верой. Полина молча прошла в свою комнату, закрыла дверь.
Вера стояла в прихожей и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Что она рассказала? Какой тон? О чём вообще речь?
Вечером Вера приготовила ужин. Котлеты, пюре, салат. Накрыла на стол, даже салфетки положила — красиво, как раньше делала для них с Андреем, когда жили вдвоём.
Андрей пришёл в восьмом часу, усталый, молчаливый. Поцеловал её в щёку — привычно, без тепла.
— О, котлеты, — сказал он, садясь за стол. — Поля, иди ужинать!
Полина вышла из комнаты, села напротив отца. На Веру не посмотрела.
— Вкусно? — спросила Вера.
— Угу, — Андрей жевал, глядя в телефон.
Полина ковыряла вилкой пюре.
— Не хочешь котлету? — Вера попыталась снова.
— Не люблю котлеты, — девочка пожала плечами. — Мама фрикадельки делала, я их любила.
Повисла пауза. Андрей поднял глаза от телефона, посмотрел на дочь, потом на жену.
— Ну, в следующий раз фрикадельки сделаем, да, Вер?
— Да, конечно.
Вера встала, начала убирать со стола. Аппетит пропал.
После ужина Андрей ушёл в комнату к Полине — «пообщаться». Вера слышала из кухни их смех, обрывки разговоров. Мыла посуду и чувствовала, как что-то внутри сжимается всё туже. Она здесь — и её здесь нет. Она рядом — и она лишняя. Готовит, убирает, стирает — и всё это никому не нужно.
В понедельник на станции скорой Таня сразу заметила:
— Ты чего такая? Опять не спала?
Вера пожала плечами, наливая кофе из термоса.
— Спала. Просто...
— Что — просто?
Они сидели в комнате отдыха между вызовами. За окном моросил дождь, рация молчала.
— Тань, я не понимаю, что делаю не так, — Вера сжала кружку обеими руками. — Стараюсь, готовлю, убираю. Пытаюсь с Полиной нормально разговаривать. А она... Она меня будто не видит. Или видит, но как мебель. И ещё представляешь — наговаривает на меня. Что я с ней грубо обращаюсь, голос повышаю. Ты же меня знаешь.
— Знаю, — кивнула Таня. — Ты на пациентов ни разу не сорвалась, даже когда тебя алкаш за волосы схватил в прошлом году.
— А муж?
— А что муж? Он с дочерью. Они вместе, а я — рядом. Но не с ними.
Таня помолчала, потом сказала негромко:
— Вер, а ты уверена, что это твоя семья?
— В смысле?
— В прямом. Ты там как кто? Как жена или как домработница, которую терпят?
Вера хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что это было правдой. Именно так она себя и чувствовала.
В среду свекровь приехала снова. Без предупреждения, без звонка. Просто позвонила в дверь.
Вера открыла — Галина Петровна стояла на пороге с поджатыми губами.
— Нам надо поговорить.
Она прошла на кухню, села за стол. Вера осталась стоять у плиты.
— Полина мне рассказала, — начала свекровь. — Ты на неё голос повышаешь. Кричишь.
— Я не кричу, — Вера почувствовала, как внутри поднимается волна. — Я попросила музыку тише сделать, потому что мне в ночную...
— Ребёнок говорит другое. А ребёнок врать не будет.
— Галина Петровна, я правда не кричала. Она переворачивает...
— Что она переворачивает? — свекровь повысила голос. — Это девочка двенадцати лет! Она потеряла мать! А ты вместо того чтобы дать ей тепло и заботу — срываешься на ней!
Вера сжала край столешницы. В висках стучало.
— Я не срываюсь. Я стараюсь найти с ней общий язык, но она...
— Вот Леночка умела с ребёнком, — перебила Галина Петровна. — У неё всё в руках горело. И готовить успевала, и с Полиной занималась, и дом в порядке держала. А ты? Внучка говорит, ты её сухомятками кормишь, пока сама на работе пропадаешь.
Слова били наотмашь. Вера чувствовала, как глаза начинают гореть, но держалась.
— Я делаю всё, что могу...
— Плохо, значит, делаешь, — отрезала свекровь. — И вот что я тебе скажу, дорогая. Ты здесь живёшь на птичьих правах. У ребёнка прав на эту квартиру больше, чем у тебя. Так что советую взять себя в руки и не срываться на девочке. А то ведь можно и по-другому вопрос решить.
В этот момент хлопнула входная дверь. Андрей.
Он вошёл на кухню, увидел мать, жену — обе напряжённые, застывшие.
— Что случилось?
— Сынок, — Галина Петровна тут же смягчила голос, — я просто поговорила с Верой. О Полиночке.
— Мам, — Андрей устало потёр переносицу, — ну что опять?
— Ребёнок жалуется, что на неё кричат. Я, как бабушка, имею право знать, что происходит.
Вера смотрела на мужа. Ждала. Сейчас он скажет что-то, защитит, объяснит матери...
— Вер, — Андрей повернулся к ней, — может, тебе правда нужно отдохнуть? Ты устаёшь на работе, нервничаешь... Может, возьми пару выходных?
Мир качнулся. Вера смотрела на него и не узнавала — этот мужчина, который когда-то держал её за руку и говорил «ты — моя семья», сейчас стоял рядом с матерью и смотрел на неё как на проблему, которую нужно решить.
— Я не нервничаю, — сказала она тихо. — Я просто пытаюсь жить в этом доме. Но меня здесь никто не слышит.
Галина Петровна поднялась.
— Ну вот, опять драма. Я, пожалуй, пойду. Сынок, позвони мне потом.
Она ушла. Андрей постоял ещё минуту, потом сказал:
— Вер, давай не будем раздувать, ладно? Мама переживает за внучку, это нормально.
И ушёл в комнату — переодеваться.
Вера осталась на кухне одна. За окном темнело. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — свекровь вышла на улицу.
Она посмотрела на свои руки — красные от горячей воды, с мелкими трещинками на пальцах. Руки, которые каждый день что-то делают для этого дома. И которые никто не замечает.
В комнате Полины зазвенел смех. Андрей что-то рассказывал, девочка хихикала.
Вера достала телефон, открыла переписку с Андреем. Пролистала вверх — до тех сообщений, когда они только начинали встречаться. «Скучаю», «Ты лучшее, что со мной случилось», «Приезжай скорее». Сотни сообщений. А последнее от него — «Хлеб купи».
Она выключила экран и долго сидела в темноте кухни, слушая чужой смех за стеной.
Утром Андрей собирал сумку в командировку.
— До завтра буду, — сказал он, застёгивая молнию. — В Чусовом опять оборудование барахлит.
Вера кивнула, наливая ему кофе. Полина сидела за столом, ковыряла кашу ложкой.
— Поль, веди себя хорошо, — Андрей поцеловал дочь в макушку. — Вер, я позвоню вечером.
Дверь закрылась. Вера осталась с Полиной наедине.
День тянулся медленно. Вера убрала на кухне, постирала, развесила бельё. Полина сидела в комнате, уткнувшись в телефон. В час дня Вера заглянула к ней.
— Полина, может, пообедаем вместе? Я суп сварила.
— Не хочу.
— Ты с утра почти ничего не ела.
— Я сказала — не хочу.
Вера постояла в дверях ещё секунду.
— И телефон бы отложила. Ты там с утра сидишь, глаза испортишь.
Полина подняла голову, посмотрела на неё холодно.
— Ты мне не мать. Не указывай.
Слова ударили под дых. Вера хотела ответить, но в горле пересохло. Молча закрыла дверь.
В три часа позвонили в дверь. Свекровь.
Галина Петровна вошла без приглашения, прошла на кухню, села за стол. Лицо жёсткое, губы сжаты.
— Полина мне звонила, — начала она сразу. — Опять жаловалась. Говорит, ты ей запрещаешь в телефоне сидеть, грубо разговариваешь.
Вера почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее.
— Я сделала замечание. Потому что она с утра в телефоне, это не хорошо. И я не кричала.
— Ребёнок говорит другое.
— Ребёнок говорит то, что хочет говорить! — Вера повысила голос. — И вообще, Галина Петровна, что за претензии вы мне в последнее время выкатываете? Я стараюсь, я делаю всё, что могу. А в ответ — только обвинения!
Свекровь встала, упёрлась руками в стол.
— Ты голос на меня не повышай. Я вижу, что происходит. Тебе этот ребёнок вообще не нужен, да? Ты думала — мужика себе нашла, квартиру, жизнь устроенную. А тут ребёнок, обуза!
— Это неправда...
— Правда! Я по глазам вижу! — Галина Петровна шагнула к ней. — Так вот что я тебе скажу. Раз тебе ребёнок не нужен — собирай вещи и вон из этой квартиры. Здесь Полиночкин дом, её матери дом. А ты — никто.
Вера стояла, чувствуя, как дрожат колени. В дверях кухни появилась Полина — стояла, смотрела на них молча.
— Галина Петровна, — Вера говорила тихо, но твёрдо, — я полтора года живу в этом доме. Готовлю, убираю, стираю. Терплю, молчу, стараюсь. А вы мне говорите — вон?
— Да. Вон. Потому что ты здесь чужая и всегда была чужая. Ты не пара моему сыну. Ему покладистая, умная женщина нужна, любящая. А не истеричка.
Что-то внутри Веры сломалось. Не с треском — тихо, как лопается натянутая струна.
— Знаете что, Галина Петровна, — голос Веры стал ледяным, — оставьте своего сына себе. Вместе с вашими оскорблениями и обвинениями. Я полтора года терпела, но хватит. Больше ни дня.
Она прошла мимо свекрови, мимо Полины. Достала из шкафа сумку, начала складывать вещи. Самое необходимое — документы, телефон, зарядка, смена одежды.
Галина Петровна стояла в дверях комнаты.
— Правильно. Давно пора было.
Вера не ответила. Застегнула сумку, надела куртку. У двери обернулась.
— Полина, — сказала она спокойно, — я не знаю, зачем ты всё это делала. Но я надеюсь, когда-нибудь ты поймёшь.
Девочка отвела глаза.
Вера вышла из квартиры, не оглядываясь. На улице достала телефон, набрала Таню.
— Тань, мне помощь нужна. Можно я у тебя сегодня переночую?
— Конечно, приезжай.
Вера вызвала такси. Машина подъехала через три минуты — жёлтая, с треснутым боковым зеркалом. Она села на заднее сиденье, назвала адрес и всю дорогу смотрела в окно, не думая ни о чём.
Таня открыла дверь, увидела её с сумкой — и всё поняла без слов. Просто посторонилась, впуская внутрь.
— Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне, пили чай. Таня не спрашивала, не говорила «я же предупреждала». Просто была рядом.
— Переночуешь у меня, — сказала она. — А завтра разберёмся.
Через три дня Вера сняла комнату в общежитии при больнице. Маленькая, с узкой кроватью и шкафом, но уютная. Забрала вещи, пока Андрея не было дома — не хотела разговоров, объяснений, его растерянного лица в дверях.
Он звонил. Сначала раз в день, потом чаще. Она не брала трубку. Потом пришло сообщение: «Вера, нам надо поговорить. Полина призналась, что специально наговаривала на тебя. Она боялась, что я её разлюблю. Прости. Пожалуйста, давай встретимся».
Вера прочитала и убрала телефон в карман.
Через неделю он приехал на станцию. Вера как раз заступила на смену, вышла к машине за укладкой — а он стоит у входа с букетом роз.
— Вер, подожди.
Она остановилась.
— Я всё понял, — говорил он быстро, сбивчиво. — Я был идиотом. Мама перегнула, Поля испугалась, наговорила лишнего. Но я-то взрослый, я должен был тебя защитить. Давай попробуем ещё раз. Я поговорю с мамой, с Полиной, всё будет по-другому...
Вера смотрела на него — на эти розы, на это лицо, которое когда-то любила.
— Андрей, — сказала она спокойно, — я полтора года доказывала, что имею право быть рядом. Что я не враг, не чужая, не угроза. Устала.
— Но теперь...
— Теперь поздно. Ты не захотел меня услышать. Не видел, как мне плохо. Был слепым, хотя я ни в чём не виновата. А когда нужно было встать на мою сторону — промолчал. Иди домой, Андрей. К дочери, к маме. А меня оставь в покое.
Она развернулась и пошла к машине. Он окликнул:
— Вера!
Она не обернулась.
Смена выдалась тяжёлой — три вызова подряд, один сложный. Но Вера работала на автомате, и где-то между уколами и капельницами поймала себя на странном ощущении. Не боль, не злость. Просто тишина.
Полтора года она пыталась стать частью чужой семьи. Готовила, убирала, терпела, молчала. Думала — если постараться, примут. Полюбят. Но нельзя войти туда, где тебя не ждут. Нельзя стать своей там, где ты изначально — лишняя.
После смены она вернулась в свою комнату. Включила чайник, села на кровать. За окном светало, город просыпался.
Впереди ждал развод и все эти неприятные процедуры — документы, подписи, очереди в загсе. А ведь совсем недавно они радовались совместной жизни, строили планы, засыпали в обнимку.
Вера смотрела на рассвет и думала: она слишком долго позволяла принимать свою доброту за слабость. Терпела, молчала, надеялась, что её наконец увидят. Не увидели.
Больше она такой ошибки не допустит.