Ей было двадцать. Алиса. Лучшая подруга его сестры Кати, вечно вертевшаяся у них в доме с подростковых лет. В его памяти она так и осталась долговязым подростком в мешковатых худи, с торчащими в разные стороны хвостиками и навязчивым смехом. Он, Сергей, старший на пять лет, воспринимал ее как часть интерьера, неизбежную, как пыль на книжных полках. Он уже вовсю жил своей, взрослой жизнью: работа в архитектурном бюро, съемная квартира, череда ни к чему не обязывающих романов. Разница в пять лет казалась пропастью.
Двадцатилетие Кати отмечали на родительской даче. Был шумный, пьяный, по-летнему душный вечер. Шашлык, гитара, крики, смех, пледы, разбросанные по траве. Алиса была там. Но это была уже не та Алиса. За год, пока он ее не видел, с ней случилась какая-то магия. Исчезла угловатость, появились плавные линии. Вместо худи — легкое летнее платье, открывающее загорелые плечи и стройные ноги. Волосы, теперь цвета темного меда, были собраны в небрежный, но идеальный узел, от которого на шею выбивались завитки. Она много смеялась, но смех стал ниже, грудным. Сергей ловил на себе ее взгляд, быстрый, скользящий, и отводил глаза, чувствуя неловкость. Она была подругой сестры. Маленькой. Почти родной. Смотреть на нее так казалось чем-то неправильным.
Он много пил, чтобы заглушить это странное, назойливое ощущение. Она пила тоже. Больше, чем стоило.
Ночь наступила внезапно. Гости разбрелись по дому и диванам, кто-то уехал. В доме стало тихо, пахло дымом, шампанским и усталостью. Сергей решил проветриться и вышел на веранду. Воздух был густой, теплый, наполненный запахом скошенной травы и сирени. Он стоял, прислонившись к косяку, и курил, глядя на темный сад.
Шаги за спиной были неслышными, но он почувствовал ее присутствие раньше, чем услышал сбивчивое дыхание. Оглянулся. Алиса стояла в дверном проеме, держась за косяк. Платье ее съехало с одного плеча, губы были яркими даже в полумраке, а глаза блестели неестественным, мутным блеском.
«Сереж…» — выдохнула она, и в голосе была пьяная нежность. Она сделала шаг, споткнулась и почти упала ему на грудь. Он инстинктивно подхватил ее. Тело под тонкой тканью платья было обжигающе горячим и податливым.
«Ты совсем… Перебрала, — пробормотал он, пытаясь усадить ее на скамейку. — Сейчас воды принесу».
«Не надо воды, — она обвила его шею руками, прижалась мокрым от пота лбом к его щеке. Ее дыхание, с примесью вина и мятной жвачки, обожгло его кожу. — Ты всегда мне нравился. Понимаешь? Всегда».
Он замер. Это было как удар током. Глупая, пьяная исповедь, но она прозвучала с такой обнаженной, детской прямотой, что у него перехватило дыхание. Он попытался отстраниться.
«Алиса, ты не в себе. Пойдем, я тебя до дивана…»
«Не хочу на диван, — она запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. Ее взгляд был расплывчатым, но в нем читалось упрямство. — Хочу к тебе».
И тут в нем что-то щелкнуло. Осторожность, разум, все «нельзя» растворились в спиртном паре, витавшем между ними, и в этом внезапном, ошеломляющем открытии: эта девочка, этот почти ребенок, хочет его. Это был опасный, запретный, пьяный импульс. И он ему поддался. Не было нежности, не было романтики. Была жажда, вспыхнувшая от ее слов и ее близости. Он резко, почти грубо притянул ее к себе и нашел ее губы. Поцелуй был соленым, нетерпеливым, пьяным. Она ответила с такой готовностью, что у него закружилась голова.
Он почти на руках занес ее на второй этаж, в свою бывшую комнату, которую теперь использовали как гостевую. Дверь захлопнулась. В темноте, на узкой кровати, под скрип старых пружин, все произошло быстро, неистово, почти молча. Он был ведом алкоголем и похотью, она — давней влюбленностью, вырвавшейся на свободу. Ее пальцы впивались в его спину, ее губы шептали что-то невнятное, прерывистое. А потом она уснула почти мгновенно, вырубившись, как ребенок. Он лежал рядом, глядя в потолок, с нарастающим чувством стыда и опустошения. Он воспользовался ситуацией. Воспользовался ее состоянием. Это было низко. Утром, на рассвете, он тихо выбрался из комнаты, оставив ее спящей, сбившуюся простыню и тяжелый запах греха.
Утро было адом. Они встретились за завтраком на кухне. Она сидела, бледная, с трясущимися руками, обхватившая кружку с чаем. Их глаза встретились на секунду — и тут же разбежались. Ни слова. Ни намека. Катя что-то болтала, хлопотала у плиты. Он чувствовал себя последним подлецом. Алиса молчала, уставившись в стол. Он думал, она его возненавидит. Будет рыдать, расскажет все Кате. Но она просто встала, помыла кружку и тихо сказала: «Мне пора. Спасибо за все». И ушла, не взглянув на него.
Прошла неделя мучительного ожидания разоблачения. Но его не было. И тогда, вечером, пришло сообщение. От нее.
«Привет. Можно встретиться? На нейтральной территории. Поговорить».
Он согласился, чувствуя, как комок тревоги подкатывает к горлу. Это будет тяжелый разговор. Возмездие.
Они встретились в тихом кафе в центре. Она пришла первая. Сидела с прямой спиной, в простом синем платье, волосы аккуратно убраны. Выглядела взрослой и очень серьезной. Он сел, заказал эспрессо для бодрости.
«Я хотела извиниться, — сказала она первая, четко выговаривая слова. — За то вечер. Я вела себя… неподобающе. Напилась. И набросилась на тебя».
Он остолбенел. Он готовился к обвинениям, а она извинялась.
«Нет, это я… Я должен был остановить…» — начал он сбивчиво.
«Остановить? — она слабо улыбнулась. — Не думаю, что мог. Я была очень настойчива. Потому что…» Она сделала паузу, собралась с духом. «Потому что ты всегда мне нравился. Еще со школы. Это была глупая, детская влюбленность. А в тот вечер… она вырвалась наружу. Я не жалею о том, что произошло. Для меня это было… важно. Даже так».
Он смотрел на нее, не зная, что сказать. Она говорила это спокойно, без истерики, с достоинством. И в ее словах не было ни капли упрека. Только признание.
«Алиса, я…»
«Мне не нужны оправдания, — перебила она мягко. — И не нужно чувствовать вину. Я взрослый человек. Я все понимала. Просто хотела сказать тебе это. И спросить…» Она на секунду опустила глаза. «Есть ли шанс, что мы можем начать все сначала? Не с того места. Просто… встретиться еще раз. Как два взрослых человека».
В этот момент он почувствовал панику. Начало? Отношения? С подругой сестры, которая еще вчера была ребенком? Его жизнь была выстроена по другому плану: свобода, легкость, никаких обязательств. Мысль о серьезных отношениях, да еще и таких сложных, пугала его до дрожи.
«Алиса, — сказал он, и его голос прозвучал холоднее, чем он хотел. — Ты замечательная. Но… у меня сейчас такой период. Работа, проекты… Я не готов ни к чему серьезному. И не хочу тебя обидеть или обмануть. То, что было… это была ошибка. Наша общая. Давай не будем ее усугублять».
Он видел, как ее лицо помертвело. Как каменеет улыбка в уголках губ. Но она кивнула, сохраняя поразительное самообладание.
«Я понимаю. Спасибо за честность. Тогда… наверное, нам лучше не общаться. Чтобы не создавать неловкостей с Катей».
«Да, — с облегчением выдохнул он. — Наверное, так будет лучше».
Они расплатились, вышли. На прощание она протянула руку для рукопожатия, делового и окончательного. Ее ладонь была сухой и холодной. Он снова почувствовал себя последним негодяем, но загнал это чувство глубоко внутрь. Так будет лучше для всех. Он освободился.
Год пролетел незаметно. Работа, командировки, встречи, расставания. Свободная жизнь, которую он так ценил, начала казаться ему подозрительно пустой. Вечера в шумных барах с новыми знакомыми оставляли послевкусие тоски. Постели, в которых он оказывался, были теплыми, но безликими. И все чаще, в самые неожиданные моменты — за кульманом, за рулем в пробке, перед сном — его накрывало воспоминание.
Не само событие, а детали. Запах сирени и шашлычного дыма, смешанный с ее духами. Звук ее сбивчивого дыхания у него на щеке. Чувство ее горячей кожи под ладонями. И — самое главное — ее лицо в кафе. Не пьяное и распущенное, а взрослое, серьезное, с достоинством принимающее его отказ. Ее слова: «Я не жалею. Для меня это было важно».
Он отверг не просто девушку. Он отверг чью-то искренность. Чью-то смелость. Чью-то тихую, стойкую любовь, которая ждала его годами. Он списал все на алкоголь и ситуацию, но теперь, по прошествии времени, понимал: в той ночи была не только похоть. Было что-то настоящее, хрупкое и сильное одновременно, что он, испугавшись, грубо оттолкнул.
Он начал искать о ней информацию. Соцсети были закрыты. От сестры узнал, что Алиса устроилась в крупную компанию, много работает, не встречается ни с кем. «Стала какая-то замкнутая», — обронила Катя. И эти слова резанули его, как нож.
Однажды ночью, после особенно бессмысленной вечеринки, он не выдержал. Сел у окна, достал телефон. Е Он набрал его, не дав себе времени передумать.
Голос ее был сонным, но трезвым.
«Алиса, это Сергей. Прости, что поздно… Можно встретиться? Мне нужно тебе кое-что сказать».
Молчание на другом конце провода длилось вечность.
«Сейчас?» — спросила она наконец.
«Нет. Завтра. В любое время, которое удобно тебе».
Они встретились в том же кафе. Та же скамейка у окна. Она пришла в деловом костюме, прямо с работы. Выглядела уставшей и настороженной.
«Привет, — сказал он, и голос его дрогнул. — Спасибо, что пришла».
«Я не думала, что ты позвонишь», — сказала она просто, заказывая чай.
«Я тоже».
Он не знал, с чего начать. Год назад он был красноречив в своем отказе. Сейчас слова застревали в горле.
«Я думал о тебе, — выдавил он наконец. — Все это время. И о той ночи. И о нашем разговоре здесь».
Она молча смотрела на него, ожидая.
«Я говорил тогда, что это была ошибка. Я врал. Себе и тебе. Ошибкой был не тот вечер на даче. Ошибкой был мой отказ здесь, за этим столом».
Она широко раскрыла глаза. В них мелькнуло что-то — удивление, боль, надежда.
«Я испугался, — продолжал он, глядя в свою чашку, двигая ложкой холодную пенку на капучино. — Испугался того, что ты предложила. Испугался ответственности, чувств, возможной боли. Мне казалось, что моя свободная, легкая жизнь — это и есть счастье. Но она оказалась… пустой шумной коробкой. И чем больше в ней было людей и событий, тем громче в ней звучала тишина».
Он поднял на нее глаза.
«А потом я стал вспоминать. Не то, как все было, а то, как ты смотрела на меня утром на кухне. И как говорила со мной здесь. С такой… силой. И я понял, что оттолкнул, может быть, единственное за все эти годы настоящее, что само пришло ко мне. И за что мне не нужно было охотиться, притворяться, играть. Ты просто была. И любила меня. А я, дурак, счел это проблемой».
Он замолчал, дав ей время. Она сидела, не шелохнувшись, сжав руки вокруг чашки. Губы ее слегка дрожали.
«Зачем ты мне это говоришь сейчас?» — спросила она тихо. — Прошел год. Мы живем другой жизнью».
«Потому что за этот год я не прожил свою жизнь. Я ее отбывал. Потому что я хочу исправить ошибку, если это еще возможно. Я не прошу ничего. Только шанса. Шанса начать все сначала. Медленно. Осторожно. Как два взрослых человека, у которых за плечами уже есть одна общая, сложная история».
Он протянул руку через стол, но не коснулся ее. Просто положил ладонь вверх, в пространство между ними. Ждал. Это был самый страшный и самый честный жест в его жизни.
Алиса смотрела то на его руку, то в его лицо. В ее глазах стояли слезы, но она не позволяла им упасть. Прошла минута. Другая. Потом она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, оторвала свою руку от кружки и накрыла ею его ладонь. Ее пальцы были холодными, но крепкими.
«Один шанс, — сказала она хрипло. — Только один».
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и сжал ее руку в своей. В этот момент шум кафе, звон чашек, гул города — все исчезло. Остались только ее пальцы в его руке и тихий, едва слышный вздох облегчения, вырвавшийся из его груди. Ночь на даче, пьяная и неловкая, была лишь прологом. Их история, настоящая, только начиналась сейчас. И начиналась она не с поцелуя, а с тихого покаяния и тепла одной ладони в другой