Утро началось слишком благостно, что уже было дурным знаком. Солнечный зайчик плясал на стене, кофе ароматно парил в кружке, а на экране ноутбука сверкал чистый лист будущей презентации. Сегодня у меня была встреча с клиентом из Питера, который мог открыть двери в совершенно новую жизнь. Не в финансовом смысле — в человеческом. Мои собственные проекты, мое портфолио, мое имя вместо безликого «мы с мужем».
Я нервничала. Руки слегка дрожали, когда я собирала в сумку распечатанные эскизы и планшет. Все должно было быть идеально. Максим уже ушел, помахав рукой из прихожей. Свекровь не звонила — редкая тишина. Я чувствовала легкое головокружение от свободы.
— Спокойно, Аня, все получится, — прошептала я себе, натягивая пальто.
Последний взгляд в зеркало: деловой, но не строгий образ. Уверенная улыбка. Глубокий вдох. Я выскользнула из квартиры, стараясь не хлопнуть дверью, словно боясь спугнуть удачу.
Лифт ехал мучительно медленно. В голове крутился список тезисов для встречи. Выходя на улицу, я почувствовала колючий ветер и судорожно затянула пояс. И тут, среди потока машин и спешащих людей, меня ударило как обухом.
Сумки.
Той самой кожаной сумки, где лежали все распечатки, флешка с материалами и тот самый планшет, не было на моем плече.
Я замерла посреди тротуара. Внутри все провалилось в ледяную пустоту. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Я же держала ее в руках, когда проверяла контакты телефона. Я точно помнила, как поставила ее на табурет в прихожей, чтобы поправить прядь волос.
— Идиотка! — вырвалось у меня вслух. Прохожий обернулся.
Паника, горячая и липкая, поднялась по горлу. Встреча через сорок минут. Добраться до офиса клиента — двадцать на такси, если повезет с пробками. Вернуться домой — еще пятнадцать в обратную сторону. Без материалов встреча теряла всякий смысл. Я была бы просто болтливой женщиной с пустыми руками.
Без вариантов. Я рванула обратно к подъезду, сердце колотилось где-то в висках. Лифт, который я только что покинула, медленно полз наверх. Я не стала ждать, вбежала на лестницу. Четвертый этаж. Ноги подкашивались, не от нагрузки, а от адреналина и ненависти к собственной рассеянности.
У двери я остановилась, чтобы отдышаться. Достала ключи. Рука дрожала, и ключ дважды соскальзывал с замочной скважины. Наконец, щелчок.
Я толкнула дверь, уже готовясь к стремительному броску в прихожую, и замерла на пороге.
Из гостиной доносился голос. Низкий, ворчливый, знакомый до каждой интонации. Голос Валентины Петровны, моей свекрови.
Это было так неожиданно, что я инстинктивно прижалась к косяку, сделав шаг назад в подъезд. Ее здесь не должно было быть. Максим говорил, что у нее сегодня плановое медицинское обследование до самого вечера. Она сама об этом вчера за ужином говорила.
И она была не одна. Она разговаривала по телефону. Говорила тихо, но с той самой металлической ноткой, которая появлялась в ее голосе, когда речь заходила о чем-то серьезном.
— …Да, я все проверила, — доносилось из приоткрытой двери в гостиную. — Не может быть случайностью. Сначала мелочи, а теперь…
Пауза. Я не дышала, прижав ладонь к груди, будто могла унять бешеный стук сердца.
— Она ворует наши деньги, Сашенька, я это чувствую кожей. И тратит их… — голос свекрови понизился до зловещего шепота, и следующая фраза ударила меня в самое нутро, как удар током. — Тратит их на любовника. Да, ты не ослышалась. Максим слеп, он видит только ее наигранную нежность. А я… я ведь предупреждала.
Мир сузился до щели в двери и до этого голоса, который резал, как ржавое лезвие. В ушах зазвенело. «Ворует наши деньги». «Любовник». Слова, тяжелые и грязные, повисли в воздухе квартиры, пропитанной запахом моих духов и ее вчерашнего пирога.
Ноги стали ватными. Я отступила еще на шаг, в полумрак подъезда. Рука сама потянулась, чтобы прикрыть дверь, не издав ни звука. Механизм сработал бесшумно. Я стояла на холодной лестничной площадке, прислонившись лбом к шершавой стене.
Любовник. Какая дикая, чудовищная выдумка. Откуда? Мы с Максимом… мы иногда спорили, да. Он мог задержаться на работе, я могла уйти в себя над своими проектами. Но между нами не было лжи. Не было такого.
А деньги… Мысли путались. Общий счет, на который Максим переводил средства на хозяйство. Я снимала наличные для продуктов, для бытовых мелочей. Иногда чуть больше, чтобы купить ему хорошие носки или редкий сорт кофе, который он любил. Я никогда не отчитывалась за каждую тысячу. Он и не требовал. Разве это воровство? Или она знала о мастерской? О той маленькой комнатке в старом фонде, которую я снимала три месяца на свои, отдельные, деньги? Для нее любая тайна — уже преступление.
Из-за двери больше не доносилось звуков. Она закончила разговор.
Мне нужно было войти. Я не могла стоять здесь вечно. Но войти сейчас, с лицом, искаженным шоком, было невозможно. Она все поймет.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Заставила мышцы лица расслабиться. Надо играть. Сыграть самую важную роль в жизни.
Я снова вставила ключ в замок, на этот раз нарочито громко провернула его. Распахнула дверь так, что она стукнулась об ограничитель.
— Дома кто-нибудь? — крикнула я, и голос мой прозвучал на удивление нормально, лишь слегка выше обычного. — Я сумку забыла, представляешь?
Я вошла в прихожую, шумно стуча каблуками. Из гостиной вышла Валентина Петровна. На лице у нее была привычная, полустрогая маска, но в уголках глаз я заметила напряжение, мелкую сеточку недоверчивых морщин.
— Анечка? Вернулась? — сказала она, и ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног, будто ища улики. — Я зашла, воды попить. Да и пыль тут у вас… вижу, накопилась. Пока вас нет, решила помочь.
— Да, я такая растяпа, — затараторила я, проскальзывая в прихожую. Сумка стояла на том самом табурете, предательски безмятежная. — Встреча же важная, а я все забыла. Спасибо, что зашли, Валентина Петровна.
Я схватила сумку, прижала ее к себе. Планшет внутри был холодным через кожу. Надо было уходить. Сейчас.
— Ты куда так спешишь? — спросила она, не двигаясь с места. Ее взгляд уперся в меня. — Лицо бледное. Не заболела?
— Нет, нет, просто бегом бежала, — я уже пятилась к двери. — Опаздываю жутко. Максим вечером будет, я мясо на котлеты разморозила. До свидания!
Я выскочила в подъезд, снова притворила дверь и прислонилась к ней спиной. В груди колотилось что-то острое и живое. Не просто испуг. Горячая, праведная злость начинала пробиваться сквозь ледяной оцепенение.
Она думала, что я ворую. И что у меня любовник.
Я сбежала вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Но мысль о встрече, о клиенте, о презентации теперь казалась мелкой и нелепой. Рухнуло что-то гораздо большее. Не просто планы на день. Рухнула тишина. И доверие. И та хрупкая, выстраданная нормальность, которую мы называли семьей.
Сумка в моей руке казалась непомерно тяжелой, как будто внутри лежали не бумаги и планшет, а булыжники. Я шла по улице, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня вперед, обходя лужи и прохожих. В голове стоял оглушительный гул. Слова свекрови, произнесенные тем ядовитым, уверенным шепотом, повторялись в такт шагам.
Ворует. Наши деньги. Любовник.
Каждое слово — отдельный укол. Я машинально сжала ремень сумки так, что кожа впилась в ладонь. Нужно было ехать на встречу. Сейчас. Взять такси, успокоиться в дороге, войти в офис с деловой улыбкой. Я пыталась заставить себя думать о презентации, о светлой студии в питерском бизнес-центре, о лицах потенциальных заказчиков. Но вместо этого перед глазами вставало лицо Валентины Петровны: ее оценивающий взгляд, который только что скользнул по мне в прихожей. Она искала что-то. Признак вины? Следы несуществующего разврата?
Я остановилась у перехода, не видя сигналов светофора. Рядом девушка что-то бодро говорила по телефону, смеялась. Этот нормальный, живой звук словно вернул меня в реальность. Холодный ветер бил в лицо, заставляя вздрогнуть. Я подняла голову и вдруг с ужасом поняла, что стою не на той стороне улицы, откуда удобно ловить такси к метро. Я прошла мимо своей остановки, не заметив.
Время. Я судорожно глянула на часы. До встречи оставалось двадцать минут. Даже если помчаться сейчас, я все равно опоздаю минимум на полчаса. А входить в переговорную комнату с трясущимися руками и пустым взглядом — значило похоронить все шансы еще до начала разговора.
В груди что-то надломилось. Не из-за встречи. Из-за чувства полного краха. Сегодняшний день, который начинался с такой надеждой, был разрушен в одно мгновение. Разрушен там, в собственной квартире, голосом человека, который должен был быть семьей.
Я достала телефон. Палец дрожал над экраном. Нашла номер менеджера проекта — милая девушка Катя. Набрала.
— Алло, Анна, вы уже в пути? — послышался ее бодрый голос.
— Катя, здравствуйте, — мой собственный голос прозвучал чужим, но на удивление ровным. — У меня произошла чрезвычайная ситуация. Несчастный случай в семье. Мне срочно нужно в больницу. Я не смогу быть на встрече. Прошу прощения за срыв, это форс-мажор.
Я выпалила это на одном дыхании, не думая. Ложь пришла сама собой, гладкая и убедительная.
— Ой, конечно, конечно, не волнуйтесь! — сразу же посерьезнел голос на том конце. — Все понимаем. Выздоравливайте. Мы как-нибудь перенесем.
Мы договорились связаться на следующей неделе. Я положила трубку и почувствовала странную пустоту. Дело было сделано. Шанс упущен. А я даже не могла из-за этого нормально расстроиться. Потому что боль от этого срыва была тусклой и далекой по сравнению с тем холодным ужасом, что сидел глубоко внутри, под ложечкой.
Я не поехала домой. Возвращаться туда, где только что витали эти слова, где, возможно, еще сидела она, было невыносимо. Я свернула в сквер, нашла пустую скамейку вдалеке от детской площадки и опустилась на нее. Сумку поставила рядом, как доказательство моей неудавшейся, другой жизни.
Нужно было думать. Но мысли разбегались, как испуганные тараканы. С кем она разговаривала? «Сашенька» — вероятно, ее старая подруга, Александра Петровна, такая же властная и подозрительная. Они обе вдовы, обе вытащили свои семьи из нужды и теперь считали, что мир построен на предательстве и корысти. Они постоянно что-то обсуждали по телефону, их разговоры всегда затихали, когда я входила в комнату.
«Наши деньги». Это было ключевое. Не «деньги Максима», не «семейный бюджет». Именно «наши». То есть ее и Максима. Я в этой финансовой схеме была чем-то вроде наемного работника, которому выдают аванс на мелкие нужды и требуют строгой отчетности. Или, как выяснилось, вором.
Я уперлась локтями в колени, закрыла лицо ладонями. Дышать было трудно. Первая волна шока постепенно отступала, и ее место начинала заполнять другая, более страшная эмоция — ярость. Горячая, бессильная ярость. Как она смеет? На каком основании?
И тут, сквозь гнев, прорвалась леденящая догадка. Мастерская.
Три месяца назад я наткнулась на объявление о сдаче крохотной комнатки в старом доме недалеко от центра. Она была дешевой, потому что тесной и с окном во двор. Но для меня это было не помещение, а возможность. Место, где я могла бы разложить свои эскизы, прикрепить их к стене, где никто не спросит: «А это зачем? А это на что? А сколько это будет стоить?». Место, где я не жена, не невестка, а просто Анна.
Я снимала ее на те деньги, что подрабатывала веб-дизайном для мелких заказчиков. Это были мои личные, отдельные сбережения. Максим не знал. Я боялась ему сказать, потому что знала: он не поймет. Он тут же спросит: «Зачем тебе отдельное место? У тебя есть домашний кабинет». А потом, почти наверняка, в разговоре с матерью как бы между прочим обмолвится: «Аня, представляешь, мастерскую сняла». И тогда начнется. Допрос. Подозрения. «Тебе чего, дома плохо? Ты что, скрываешь?»
Для Валентины Петровны любая тайна — уже заговор. Любое отдельное финансовое действие — подготовка к бегству или измене. В ее картине мира не может быть просто личного пространства. Может быть только общее — или враждебное.
Значит, она что-то узнала. Может, увидела случайно? Или… Или она проверяла наши общие траты? У нас была карта, привязанная к общему счету, на который Максим переводил деньги. Я ею пользовалась для продуктов, для хозяйства. Иногда, если не хватало наличных, я могла снять немного и на свои нужды, на ту же мастерскую, например, на краски или бумагу. Я всегда мысленно держала сумму в голове, чтобы потом компенсировать из своих. Но я не фиксировала каждую покупку в таблице. Для меня это было нормально. Для нее — воровство.
А «любовник»… Это же абсурд! Откуда у меня время на любовника? Но в ее больном, израненном подозрениями воображении все сложилось в ужасную, но логичную для нее схему: тайные снятия денег + тайное помещение = тайная личная жизнь. Любовник.
Здание моего счастья, которое я наивно считала крепким, дало трещину не сегодня. Оно трещало по швам давно, с самого начала. Просто я не хотела замечать этих тонких, паутинных разломов в фундаменте. А сейчас кто-то грубо ткнул в них пальцем, и все поползло, заскрипело и начало валиться с оглушительным грохотом.
Я сидела на скамейке, и мир вокруг — сквер, серое небо, голые ветки деревьев — казался чужим и плоским, как декорация. Внутри же бушевала настоящая, живая буря из страха, гнева и отчаянного вопроса: что делать теперь? Идти к Максиму? А что я скажу? «Твоя мама считает меня воровкой и шлюхой»? Он первым делом вскочит на защиту матери. Он всегда это делал. «Она просто беспокоится, у нее тяжелая жизнь была». Его всегда разрывало между нами, и в этом разрыве я всегда чувствовала себя проигравшей.
Нет. Идти домой и делать вид, что ничего не произошло, я тоже не могла. Я видела ее взгляд. Она знала, что что-то не так. Она чувствовала мой испуг. Эта мысль заставила меня подняться со скамейки. Нужно было куда-то деться. Хотя бы на несколько часов. Пока не стихнет этот внутренний ураган.
Я взяла сумку и медленно пошла прочь из сквера, не зная, куда иду. Просто шла, чувствуя, как с каждым шагом трещина внутри меня становится все глубже и неотвратимее.
Я шла, не разбирая пути. Ноги сами понесли меня через знакомые переулки, мимо витрин, в которых отражалось мое бледное, потерянное отражение. Мысли, наконец, начали выстраиваться в какую-то чудовищную логическую цепочку. Нельзя было просто сидеть на скамейке. Нужно было говорить. С кем-то, кто не будет смотреть на меня как на потенциальную преступницу.
Единственным таким человеком была Наташа. Моя подруга еще со студенческих лет, которая знала меня до Максима, до этой всей истории с идеальной семьей. Она работала архитектором, жила одна в небольшой, но светлой квартире в старом доме недалеко от центра. Туда я и направлялась, словно раненое животное тянется к своему логову.
Дорога заняла минут сорок пешком. Это время я провела в каком-то оцепенении, лишь изредка морщась от особенно резких вспышек гнева или стыда. Стыда! Вот что еще добавилось к этому гремучему коктейлю. Я чувствовала себя грязной, оплеванной этими дикими обвинениями. И самое ужасное — где-то в глубине шевелился червячок сомнения: а вдруг я сама что-то сделала не так? Не так вела себя, не так тратила, не так отчитывалась?
Я позвонила в домофон. Голос Наташи, спокойный и немного усталый, отозвался почти сразу.
— Кто там?
— Это я, — проговорила я, и голос мой сорвался.
Щелчок замка прозвучал как спасение.
Наташа открыла дверь, уже в домашних мягких штанах и с чашкой чая в руке. Увидев мое лицо, она сразу нахмурилась, отодвинулась, пропуская меня внутрь.
— Господи, Ань, что случилось? Ты на помойке ночевала? Твоя встреча же должна быть…
— Не было никакой встречи, — перебила я ее, сбрасывая пальто прямо на пол в прихожей. — Все. Все к черту.
Я прошла в ее гостиную, заваленную папками с чертежами и образцами материалов, и повалилась на диван, зарывшись лицом в грубую ткань чехла. Не плакала. Слез не было. Была только сухая, спазмирующая дрожь.
Наташа села рядом, молча положила руку мне на плечо.
— Выкладывай. От начала и до конца.
И я выложила. Сбивчиво, путаясь в деталях, но выговорила все. Сумку. Возвращение. Голос из гостиной. Эти слова, точь-в-точь, как я их запомнила. Свое притворство. Бегство в сквер. Отмененную встречу. Страх. Ярость. Стыд.
Наташа слушала, не перебивая. Ее лицо становилось все более серьезным, а глаза — холодными. Когда я закончила, в комнате повисло тяжелое молчание.
— Ну что, — наконец произнесла она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Поздравляю. Ты попала в классическую мыльную оперу от свекрови-параноика. «Любовник». Боже, как это пошло и предсказуемо.
— Предсказуемо? — я села, уставившись на нее. — Ты слышала, что она сказала? Она считает, что я ВОРУЮ! У МЕНЯ ЛЮБОВНИК!
— А ты думаешь, это про реального мужика? — Наташа скептически приподняла бровь. — Ань, подумай. Для твоей Валентины Петровны все, что находится вне зоны ее тотального контроля — угроза. Предательство. «Разврат», если говорить ее старомодными словами. У тебя есть что-то твое? Личное? То, о чем она не знает?
Меня словно осенило. Холодной, ясной волной.
— Мастерская, — прошептала я.
— Что? — Наташа наклонилась.
— Я три месяца назад сняла маленькую комнатку. На Лыткина, помнишь, в том старом фонде. Чтобы там работать. Чисто для себя.
Наташа закрыла глаза и медленно выдохнула.
— Ну вот. Тайное помещение. Тайная жизнь. В ее голове это мгновенно складывается в уравнение: тайна = измена. А раз измена, значит, нужны деньги на любовника. Значит, ты их воруешь. Логика железная. Больная, но железная.
— Но это же абсурд! — вскричала я, вскакивая с дивана. — Я снимала ее на свои деньги! На те, что с фриланса!
— А она это знает? — спросила Наташа тихо. — Максим знает?
Я молчала. Нет. Никто не знал. Только Наташа, потому что я таскала ее туда, чтобы похвастаться своим «углом свободы».
— Вот видишь. Она что-то заподозрила. Увидела, может, случайно. Или… — Наташа прищурилась. — А как у вас с общими финансами? Есть общий счет?
— Есть, — кивнула я, снова чувствуя тошнотворный приступ стыда. — Карта, привязанная к нему. Я с нее беру на продукты, на хозяйство. Иногда… иногда снимала немного наличными. Если своих не хватало на краски, на хорошую бумагу. Я же компенсировала! Просто не сразу. Не фиксировала каждую тысячу в блокноте. Мне казалось это… мелочью.
— Для нее нет мелочей, — резко сказала Наташа. — Для человека, который выбивался из нищеты, каждая копейка на счету. И каждая копейка, потраченная без ее ведома, — воровство. Особенно если она уже заподозрила тебя в неверности. Ты для нее не семья, Ань. Ты — рискованный актив. Расходная статья, которую нужно строго контролировать.
Ее слова падали, как удары молота. Каждое попадало в цель. Они не были приятными, но они были правдой. Грубой, неприкрытой, той самой правдой, которую я не хотела видеть все эти годы.
Я снова опустилась на диван.
— Что же мне делать? Идти и кричать на нее? Доказывать? Вываливать перед ней квитанции за аренду мастерской? Унижаться и оправдываться в том, чего не совершала?
— Нет, — твердо сказала Наташа. — Это бесполезно. Ты лишь подтвердишь, что у тебя есть тайна. А раз тайна раскрыта под давлением — значит, она была плохой. Тебе нужно поговорить с Максимом.
Сердце екнуло.
— Он ей не поверит. Он всегда на ее стороне, когда дело доходит до таких вещей. Он скажет, что она просто волнуется, что у нее был тяжелый опыт.
— Тогда тебе придется выбирать, — Наташа смотрела на меня без жалости, но с глубоким пониманием. — Или ты продолжаешь жить в этой тюрьме подозрений, где каждый твой шаг трактуют как преступление. Или ты предъявляешь ультиматум. Не ей. Ему. Пусть выбирает: быть взрослым мужчиной, который защищает свою жену, или остаться вечным сыночком, который боится маминого гнева больше, чем потери семьи.
От одной этой мысли стало страшно. Страшнее, чем от обвинений свекрови. Потому что в глубине души я знала ответ Максима. И этот ответ, вероятно, разобьет мое сердце вдребезги.
Я сидела, глядя в окно на темнеющее небо. Первый шок прошел. Его место заняло тяжелое, холодное осознание. Это не случайность. Не минутная вспышка злобы свекрови. Это система. Система контроля, построенная на ее страхах, и Максим — важная часть этой системы. Его молчаливое согласие, его вечные «маме виднее», его нежелание отделить нашу маленькую семью от большой материнской вотчины — все это привело к сегодняшнему дню.
— Я не готова, — тихо сказала я. — Я не готова сегодня все рушить.
— Тогда готовься, — ответила Наташа. — Потому что она уже начала войну. И если ты не займешь позицию, тебя сотрут в порошок. Под «заботой», конечно. И для твоего же «блага».
Она встала и пошла на кухню.
— Чай будешь? Крепкий, сладкий. Как лекарство.
Я кивнула, хотя не хотела ни чая, ни пищи. Во мне зрело что-то другое. Твердое и опасное. Ярость, которая наконец-то обрела форму и цель. Это была не просто злость на свекровь. Это была ярость на всю эту ситуацию. На себя — за свою слепоту. На Максима — за его слабость. На эту жизнь, которая вдруг показала свое истинное, уродливое лицо.
Я посмотрела на свою сумку, валявшуюся у порога. Внутри лежали эскизы, планшет, надежды на профессиональную самостоятельность. Ирония была в том, что свекровь, сама того не желая, добилась своего: о моей карьере сегодня можно было забыть. Но она же разбудила во мне нечто большее. Инстинкт самосохранения. Желание бороться не за проекты, а за свое достоинство. За право не быть преступницей в собственном доме.
Я поняла главное: «любовник» был лишь страшной сказкой, пугалом. Настоящий конфликт был не в нем. Он был в праве на личную жизнь. В праве на доверие. В праве быть не подозреваемой, а любимой. И за это право предстояло сражаться. Но не со свекровью. С Максимом. И это был самый страшный бой из всех возможных.
Я вернулась домой поздно, когда за окнами уже густела зимняя темнота. В подъезде пахло жареной рыбой и слабой хлоркой. Я поднималась на четвертый этаж, и с каждым шагом тяжесть в груди нарастала. Сумка с несостоявшейся презентацией висела на плече, как символ всего рухнувшего.
Включив свет в прихожей, я увидела его ботинки, аккуратно поставленные на подстилку. Максим был дома. Из гостиной доносились звуки телевизора — какой-то футбольный матч. Обычная картина буднего вечера. Но сегодня ничего обычного не было.
Я сняла пальто, повесила его, стараясь двигаться медленно, будто оттягивая момент. Потом поставила сумку на тот самый злополучный табурет. Теперь она была просто сумкой. Без надежд.
— Аня, это ты? — окликнул Максим из гостиной. — Где пропадала? Мама звонила, спрашивала, вернулась ли ты с встречи.
Голос у него был спокойный, будничный. Он еще ничего не знал. У меня перехватило дыхание. Сейчас. Сказать сейчас или никогда.
Я вошла в гостиную. Он полулежал на диване, в руке пульт. Увидев мое лицо, приподнялся на локте.
— Что с тобой? Ты больна?
— Нет, — мой голос прозвучал глухо. — Я не болею. Встречи не было.
Он выключил звук у телевизора и сел, глядя на меня с нарастающим недоумением.
— Как это не было? Ты же готовилась…
— Я ее отменила, — перебила я. Подошла к окну, стояла к нему спиной, глядя в черный квадрат, в котором отражалась наша комната. — Потому что вернулась за сумкой. И услышала, как твоя мать говорит по телефону.
Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и в его глазах уже мелькнула тень тревоги.
— Услышала что? — спросил он осторожно.
— Она сказала своей подруге, — я делала паузу между словами, чтобы не сорваться на крик, — что я ворую наши деньги. И трачу их на любовника. Что ты слеп, а она все видит.
Тишина в комнате стала густой, как кисель. Максим не шевелился. Его лицо сначала выразило полное непонимание, затем — резкое, мгновенное отрицание.
— Что? — выдавил он. — Ты что-то перепутала. Мама бы никогда…
— Я ничего не перепутала! — голос мой все же сорвался, стал высоким и колючим. — Она стояла здесь, в этой комнате! Говорила тихо, но я каждое слово расслышала! «Она ворует наши деньги и тратит их на любовника». Вот дословно! Хочешь, я повторю еще раз?
Он встал, лицо его покраснело.
— Подожди, Аня, успокойся. Ты, наверное, в стрессе от встречи, что-то не так поняла… Может, она не про тебя? Или пошутила?
— Шутила? — я фыркнула, и это прозвучало дико и горько. — Про воровство и любовника? Какая это, к черту, шутка?! Она говорила серьезно! Уверенно! Она давно так думает, Максим! Просто сегодня я случайно это услышала!
Он прошелся по комнате, провел рукой по волосам. Видно было, что он в панике. Но эта паника была направлена не на защиту меня, а на поиск оправдания для матери. Это я видела с первого же момента.
— Нет, подожди… Мама… Она иногда может быть резкой, но она не стала бы… Может, ты вырвала фразу из контекста? Может, она говорила про какую-то свою знакомую, а ты подумала…
— Она сказала «она» и «Максим слеп»! О ком еще могла идти речь в нашем доме? О нашей кошке?
Я подошла к нему вплотную, глядя ему в глаза. В его взгляде читался испуг и жалкое желание, чтобы все это оказалось недоразумением. Но не было главного — не было немедленной ярости за меня. Не было уверенности в моей невиновности.
— Ты мне не веришь, — констатировала я, и голос мой внезапно стал тихим и плоским. — Ты выбираешь не верить мне. Потому что если поверишь, придется что-то делать. Придется идти против нее.
— Не надо так говорить! — взорвался он. — Просто нужно во всем разобраться спокойно! Позвонить ей, спросить… Может, у нее были основания для каких-то подозрений?
— Основания? — я отступила от него, как от прокаженного. — Какие, интересно, основания? Видела, как я целуюсь на улице с незнакомцем? Или нашла у меня в сумочке пачку денег с подписью «на любовника»? Нет, Максим. Основание одно — я не отчитываюсь перед ней за каждую сотню рублей, снятую с нашей общей карты! И у меня есть своя жизнь! Которая ее бесит!
Он смотрел на меня растерянно, словно я говорила на непонятном языке. В этот момент его телефон, лежавший на журнальном столике, завибрировал. Мы оба вздрогнули. На экране горело: «Мама».
Максим посмотрел на телефон, потом на меня. В его глазах была мольба: «Не заставляй меня делать выбор сейчас».
— Возьми, — сказала я ледяным тоном. — Спроси. Спокойно, как ты и хотел, разберись.
Он взял трубку, отвернулся к окну.
— Алло, мам… Да, она дома… Нет, все в порядке… — он колебался, и я видела, как напряглась его спина. — Мам, слушай, тут Аня… она что-то такое слышала, когда возвращалась днем… Нет, не кричи, пожалуйста… Я просто хочу понять… Мам, успокойся…
Он слушал что-то, и его плечи постепенно опускались. Потом он просто сказал: «Хорошо. Хорошо. Приезжай» — и положил трубку.
Он обернулся. Лицо его было серым.
— Она приезжает. Говорит, что все объяснит. Просит не делать поспешных выводов.
— Прекрасно, — сказала я и села в кресло, сцепив руки на коленях, чтобы они не дрожали. — Будем слушать объяснения.
Мы ждали молча. Я не смотрела на него. Он не смотрел на меня. В комнате стояла мертвая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Каждый удар секундной стрелки отдавался в висках.
Она приехала через двадцать минут. Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Максим пошел открывать. Я не встала.
Вошла она не той, какой я слышала ее днем — не злой сплетницей, шепчущей в телефон. Вошла Валентина Петровна, мать семейства, владелица бизнеса. В дорогом, строгом пальто, с собранными в тугой узел волосами. Лицо было бледным, но совершенно спокойным. Она сняла пальто, аккуратно повесила его, как будто пришла в гости.
— Здравствуй, Анечка, — сказала она, глядя на меня. В ее голосе не было ни капли вины. Была усталость и какое-то странное, ледяное достоинство.
Максим заерзал на месте.
— Мама, давай сядем и… поговорим.
— Конечно, — она прошла и села на диван, напротив моего кресла. Сложила руки на коленях. — Я знаю, что ты слышала, Аня. И мне очень жаль, что так вышло. Что ты услышала это в таком… сыром виде.
Я не отвечала. Ждала.
— Но я не стану отпираться, — продолжила она, и ее голос слегка дрогнул. Не от страха, а от сильного чувства. — Я это сказала. И я имела основания так думать.
Максим сделал шаг вперед.
— Мама, какие могут быть основания для таких диких…
— Молчи, Максим, — резко остановила она его. И снова посмотрела на меня. — Ты думаешь, я злая старуха, которая хочет разрушить твой брак? Нет, девочка моя. Я хочу его сохранить. Для меня семья — это все. Все, что у меня осталось.
Она помолчала, глотая воздух, будто ей было трудно говорить.
— Ты не знаешь, что такое остаться одной с грудным ребенком на руках. Без денег. В съемной комнате, где дует из всех щелей. А все потому, что человек, которому ты верила, промотал каждую копейку, которую вы зарабатывали вместе. Каждую! На «друзей», на «перспективные проекты», на черт знает что. А когда я родила Максима и была слаба, он принес мне сто рублей на месяц и сказал: «Крутись как хочешь». Это был его отец, Максим. Не родной, но первый.
Она говорила тихо, но каждое слово было отчеканено из боли и железа. Максим стоял, опустив голову. Он знал эту историю. Я слышала ее обрывки, но никогда — так, целиком, и никогда — с такой ненавистью к тому человеку и с таким животным страхом в глазах.
— Я вытащила нас. Сама. Своими руками. Потом встретила отца Максима, хорошего человека, мы построили дело. И когда он умер, я поклялась, что никогда, слышишь, никогда мои близкие не будут знать этой нужды. И никогда предательство не повторится. Я вижу странные траты, Аня. Снятия наличных без объяснений. Твою скрытность. Твое отдельное помещение, о котором я случайно узнала. В моей жизни эти вещи всегда, всегда складывались в одну картину — подготовку к уходу. К предательству. Я испугалась. Не за себя. За него. — она кивнула на сына. — Чтобы он не остался таким же беспомощным и обманутым, как я тогда. Да, я сказала гадость. Да, я, возможно, ошиблась. Но я сказала это от страха. От того самого страха, который живет во мне с тех самых ста рублей на месяц. Ты пойми меня.
Она закончила. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой. Насыщенной старой, незаживающей болью. Моя ярость, мои праведные обвинения натолкнулись на эту стену искреннего, искалеченного ужаса. Она не лгала. Я видела это. Каждая морщина на ее лице кричала об этой правде.
И от этого стало еще хуже. Потому что теперь я не могла просто ненавидеть ее. Теперь я должна была понять эту травму, этот монстра, который жил в ней и управлял нашей жизнью. И самое страшное — я видела в глазах Максима не осуждение, а знакомое, глубокое сострадание. Он прощал ей все. Всегда прощал. Потому что она была жертвой. А жертву, по его мнению, осудить нельзя.
Я сидела в кресле, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все мои аргументы казались мелкими и эгоистичными перед этой исповедью. Но где-то глубоко внутри, под грузом этой чужой боли, все еще тлела моя собственная. Меня обвинили в воровстве и измене. И просто потому, что у обвинительницы была травма, это не делало обвинения правдой. Это не отменяло боли.
Я подняла на нее глаза.
— У меня нет любовника, Валентина Петровна, — сказала я очень тихо. — А деньги я не воровала. Мастерскую я снимала на свои. А с общей карты брала на хозяйство. Может, не фиксировала. Но это моя вина только в том, что я считала нас семьей, а не филиалом бухгалтерии.
Она смотрела на меня, и в ее глазах что-то дрогнуло. Не раскаяние. Скорее, удивление, что я еще что-то говорю после ее монолога.
— А теперь извините, — я встала. Ноги меня держали. — Я очень устала. И мне нужно побыть одной.
И я вышла из гостиной, оставив их вдвоем: мать, полную страдающего величия, и сына, разрывающегося между двумя правдами. Я пошла в спальню, закрыла дверь и села на кровать, глядя в темноту за окном. Битва не была выиграна. Она даже не началась по-настоящему. Она только что сменила поле боя. Теперь врагом была не злая свекровь. Врагом была эта гигантская, всепоглощающая тень прошлого, которая душила наше настоящее. И как с этим бороться, я не знала.
Я сидела на краю кровати в темноте, не включая свет. Из-за двери доносились приглушенные голоса. Сначала низкий, настойчивый гул матери, потом — сдавленные, короткие реплики Максима. Я не различала слов, но тон был красноречив: она объясняла, а он поддакивал. Это знакомое, ненавистное поддакивание, которое я слышала уже сотни раз.
Потом хлопнула входная дверь. Она ушла. В квартире воцарилась тяжелая, давящая тишина. Я слышала, как он медленно ходит по гостиной, как наливает себе воды на кухне. Звон стекла о столешницу прозвучал необычно громко.
Я ждала. Ждала, что он войдет, обнимет, скажет: «Прости, я был слеп. Я с тобой». Но проходили минуты, а дверь в спальню не открывалась. Он не приходил. И это молчание, эта его нерешительность были страшнее любых слов. Они означали, что он не знал, чью сторону занять. Что мамина исповедь о ста рублях и предательстве легла на него таким грузом, что моя боль показалась ему чем-то мелким и сиюминутным.
Когда я уже решила, что он ляжет спать на диване, дверь все же приоткрылась. В щель пробился узкий луч света из коридора. Он стоял на пороге, темный силуэт.
— Можно? — спросил он хрипло.
Я не ответила. Он вошел, мягко закрыл дверь за собой, но не включал свет. Сел на край кровати на почтительном расстоянии от меня. В темноте его лицо было лишь бледным пятном.
— Она уехала, — сказал он, будто сообщая важную новость.
Я молчала. Слова застревали в горле комом обид и невысказанных вопросов.
— Аня… — он тяжело вздохнул. — Я не знаю, что сказать. Мама… она не хотела зла. Она просто…
— Боится, — закончила я за него, и голос мой прозвучал чужим и холодным. — Знаю. Услышала. Про сто рублей. Это ужасно. Но понимаешь, Максим, от того, что у нее есть причина быть монстром, мне не легче. Меня все равно назвали воровкой и шлюхой.
Он вздрогнул от последнего слова.
— Не надо так… Она не это имела в виду…
— Она имела в виду именно это! — я резко повернулась к нему, и глаза, привыкнув к темноте, уже различали его черты: сведенные брови, опущенные уголки губ. — Ты хочешь, чтобы я ее пожалела? Хорошо. Я жалею женщину, которая пережила такое. Но я не обязана быть козлом отпущения за грехи какого-то первого мужа-подлеца! Я здесь при чем?
Он опустил голову, сцепил руки.
— Ты ни при чем, — прошептал он. — Но ты не понимаешь… Для нее деньги — это не бумажки. Это безопасность. Это стены. Это гарантия, что никто не оставит ее на улице. И наш общий счет… для нее это символ. Символ того, что мы — одна крепость. А любые траты втайне… для нее это брешь в стене. Предательство.
— А я что, по-твоему? — голос мой задрожал, но я сжала зубы. — Я не часть этой крепости? Я что, враг, который только и ждет, чтобы проделать брешь и сбежать?
— Нет! Конечно, нет! — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Но ты не выросла в такой атмосфере. Твои родители… они всегда были вместе, у них все стабильно. Ты не знаешь, каково это — видеть, как мать плачет над пустым холодильником. Каково это — в шестнадцать лет подрабатывать грузчиком, чтобы помочь выплатить долги, которые оставил после себя тот человек. Бизнес, который мы с мамой построили… это не просто бизнес, Аня. Это наше спасение. Наша общая кровь и пот. И все, что связано с ним, все деньги — они… они священны.
Он говорил тихо, но с такой внутренней силой, что мне стало страшно. Я впервые так ясно видела пропасть между нами. Для меня деньги были возможностью. Для него и его матери — идолом и щитом.
— И что, — спросила я, и каждый звук давался с трудом, — я должна была вступить в этот… культ? Отчитываться за каждую пачку гречки? Просить разрешения купить себе новые колготки? Или просто сидеть дома и быть счастливой, что меня впустили в эту крепость на птичьих правах?
— Не надо искажать! — он повысил голос, но тут же снова понизил его. — Никто не требовал отчета за колготки. Но мастерская, Аня! Ты сняла целое помещение! И скрывала это! Почему? Почему ты не могла просто сказать мне?
— Потому что боялась именно этого! — вырвалось у меня. — Боялась, что ты не поймешь. Что тебе нужно будет «личное пространство»? Что, дома тебе мало места?» И потом, в разговоре с мамой, ты бы обязательно обмолвился. И поехало бы. Ты бы стал на ее сторону. Как становишься всегда, когда речь заходит о деньгах, о бизнесе, о «семейном».
Он молчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что знал — это правда.
— Ты разрываешь меня пополам, — наконец произнес он глухо. — С одной стороны ты. С другой — мама, которая прошла через ад. И которая сделала все, чтобы я не знал нужды. Как я могу выбрать? Как я могу сказать ей: «Мама, ты не права, убирайся из нашей жизни»?
— Кто тебе говорит такое?! — я вскочила с кровати. — Я не требую убираться! Я требую уважения! Я требую, чтобы меня не считали воровкой по умолчанию! Я требую, чтобы ты был моим мужем, а не сторожем на пороге материнской крепости! Мы — твоя семья, Максим! Мы с тобой! Или это уже не так?
В темноте он выглядел постаревшим и сломленным.
— Ты моя семья, — сказал он твердо. — Но и она — моя семья. И этот бизнес, эти деньги… это наша с ней общая рана и общий памятник. Я не могу просто взять и отгородиться. Я в ответе за нее. После всего, что она сделала.
— А я? — спросила я, и голос сорвался на шепот. — Ты за меня в ответе? Или я должна просто терпеть, пока твоя неотработанная вина перед матерью калечит нашу жизнь? Пока я чувствую себя не женой, а младшим партнером в фирме «Семья Максимовых»! Мне нужен муж, Максим, а не начальник финансового отдела! Мне нужно доверие, а не проверка счетов!
Мы замолчали. Тишина снова сдавила нас, но теперь в ней плавало осознание, которое было страшнее любой ссоры. Мы говорили на разных языках. Он — на языке долга, травмы и выживания. Я — на языке любви, доверия и свободы. И эти языки, казалось, не находили перевода.
— Что нам делать? — спросил он, и в его вопросе была беспомощность взрослого мужчины, который так и остался мальчиком, застрявшим между двух огней.
Этот вопрос повис в воздухе. У меня не было ответа. Ярость ушла, оставив после себя горькую, холодную усталость и щемящую жалость к нему. К нам обоим.
— Я не знаю, — честно сказала я. — Но я не могу больше жить в этой атмосфере подозрений. Сегодня она обвинила меня в воровстве и измене. Завтра найдет новую причину. И ты… ты снова будешь где-то посередине. Будешь молчать. А я буду задыхаться.
Я подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло.
— Твоя мать не злая. Она — искалеченная. И ее травма управляет тобой. А ты позволяешь ей управлять и нашей жизнью. Пока это так, у нас нет будущего, Максим. Есть только медленное отравление.
Я услышала, как он тяжело поднялся с кровати. Он подошел ко мне сзади, но не обнял. Просто стоял рядом.
— Дай мне время, — попросил он. — Я должен как-то… Я не знаю. Но я не хочу терять тебя.
В его словах не было решения. Была мольба об отсрочке. Но отсрочка от чего? От выбора, который он боялся сделать? От разговора с матерью, на который у него не хватало духа?
— Время ничего не изменит, — прошептала я. — Пока ты не изменишься. Пока не поймешь, что твоя верность матери не должна требовать жертвы в виде моего достоинства.
Он ничего не ответил. Просто стоял в темноте, и между нами зияла пропасть, глубокая и тихая, как эта ночь. Впервые за все годы я поняла, что нас разделяет не другая женщина. Нас разделяет призрак. Призрак нищеты, предательства и тех самых ста рублей, которые продолжали править нашей жизнью из прошлого. И как сражаться с призраком, я не знала. Но знала одно: если он не научится, наша любовь обречена. Она просто задохнется в этой крепости, построенной из страха.
Утро пришло серое и нерешительное, словно и само не знало, как быть после вчерашней бури. Я проснулась раньше Максима. Лежала на краю кровати, спиной к его неподвижной фигуре, и слушала редкое, прерывистое дыхание. Он не спал. Просто притворялся, как и я.
Когда первые слабые лучи пробились сквозь облака и упали на потолок, я беззвучно поднялась. На цыпочках прошла в ванную, умылась ледяной водой. В зеркале смотрело на меня бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Но в этих глазах уже не было вчерашней растерянности и паники. Была странная, пустая ясность. Ярость выгорела дотла, оставив после себя холодный пепел решимости. Страх перед разговором с Максимом уступил место более сильному страху — потерять себя окончательно.
Я оделась в строгие черные брюки и простой свитер. Не стала делать макияж. Мне нужно было, чтобы меня видели такой — без прикрас, без масок. На кухне я не стала готовить завтрак. Просто поставила кофе себе одной. Когда Максим вышел из спальни, помятый и молчаливый, я уже допивала свою чашку.
— Я ухожу, — сказала я, не глядя на него. Мой голос звучал ровно, почти бесцветно.
— Куда? — спросил он охрипшим голосом.
— К Валентине Петровне. В офис.
Он замер, держа в руке пустую чашку.
— Зачем? Аня, не надо… Давай сначала мы…
— Мы все уже сказали вчера, — перебила я, наконец подняв на него глаза. — Теперь мне нужно поговорить с ней. Не как с обвиняемой. И не как с невесткой. По-другому.
Я не стала объяснять. Объяснять было бесполезно. Я взяла свою старую кожаную папку, куда накануне вечером, пока он ворочался во сне, распечатала несколько файлов. Не эскизы для питерского клиента. Совсем другие бумаги.
Он что-то пробормотал мне вслед, когда я выходила из квартиры, но я не расслышала. И не хотела слышать. Дверь закрылась за мной с глухим, окончательным щелчком.
Дорога до офиса свекрови заняла сорок минут. Я ехала в метро, крепко сжимая папку в руках. В голове не было паники. Был четкий, холодный план. Наташа была права. Говорить на языке эмоций — бесполезно. Нужно было говорить на языке, который Валентина Петровна понимала и уважала. На языке фактов, цифр и выгоды.
Ее небольшой, но успешный бизнес — сеть цветочных павильонов «Вербена» — располагался в деловом центре недалеко от Садового кольца. Я редко бывала здесь, раз или два, и то по большим праздникам. Секретарша, молоденькая девочка, узнала меня и широко улыбнулась.
— Анна Сергеевна! Доброе утро! Валентина Петровна у себя, но у нее через десять минут совещание…
— Мне нужно пять минут, — сказала я, и моя улыбка в ответ была чисто дежурной, без тепла. — Это срочно. Скажите, пожалуйста.
Девочка занервничала, засуетилась, пощелкала трубкой внутреннего телефона. Потом кивнула.
— Проходите, пожалуйста.
Кабинет Валентины Петровны был таким, как я и представляла: просторный, строгий, с массивным столом из темного дерева, книжными шкафами с деловыми изданиями и единственным личным штрихом — большой, пышной орхидеей на подоконнике. Она сидела за столом, изучала какие-то бумаги. На ней был элегантный костюм-двойка, волосы убраны безупречно. Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло то самое напряжение, которое я видела вчера в прихожей, но теперь оно было прикрыто маской делового спокойствия.
— Анечка, — сказала она, не предлагая сесть. — Неожиданно. Максим предупредил, что ты могла зайти?
— Нет, — я подошла к столу и опустила папку перед собой. — Это мое личное решение. Я пришла не оправдываться. Я пришла говорить о бизнесе.
Ее брови чуть приподнялись. Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на столе.
— О каком бизнесе? У тебя, насколько я знаю, встреча в Питере сорвалась.
— Сорвалась, — подтвердила я. — Благодаря вчерашней ситуации. Но это не важно. Важно другое.
Я открыла папку и вынула первый лист.
— Это краткий аудит вашего присутствия в интернете. Сайта и страниц в социальных сетях. Я провела его вчера вечером.
— Аудит? — повторила она, и в голосе прозвучало легкое недоумение, смешанное с интересом.
— Проверка. Оценка. Ваш сайт, Валентина Петровна, сделан на шаблоне, которому минимум семь лет. Он не адаптирован для мобильных телефонов. При загрузке с телефона, а так сейчас ищут большинство, картинки плывут, текст наезжает. В результатах поиска он появляется только по прямому запросу «Вербена цветы». По запросам «купить розы в вашем районе» или «доставка цветов недорого» — его нет. Ваши страницы в социальных сетях ведет, судя по всему, та же секретарша. Фотографии плохого качества, тексты безликие. Нет вовлеченности. Нет диалога с клиентом.
Я говорила быстро, четко, указывая пальцем на графики и цифры, которые сама же и составила. Говорила на ее языке — языке упущенной выгоды, языка конкурентов, которые уже давно обогнали.
Она слушала молча. Ее лицо было непроницаемым, но глаза, острые и внимательные, бегали по цифрам.
— Откуда ты это все знаешь? — наконец спросила она.
— Я дизайнер, — напомнила я. — И часть моей работы — это как раз создание и оценка цифрового лица компании. То, что вы называете «интернетом». Мастерская, которую я снимала, — я работала там в том числе и над такими проектами. На свои, отдельные деньги.
Я сделала паузу, давая ей усвоить укол, вложенный в последнюю фразу. Потом вынула второй лист.
— Это план. Что можно сделать. Не в теории. Конкретно. Новый, современный сайт с системой онлайн-заказов. Наполнение его контентом — историями о цветах, о ваших флористах. Ведение страниц: красивые фото букетов, живые истории, ответы на вопросы, акции. Это привлечет новую аудиторию. Молодую. Которая не ходит по павильонам, а заказывает все в телефоне.
— И сколько это будет стоить? — спросила она, и в ее вопросе не было отказа. Был холодный, деловой расчет.
— Это смета, — я положила перед ней третий лист. — Я разбила все на этапы. Разработка сайта, его наполнение, ведение страниц на полгода. Цифры реальные, основанные на средних рыночных расценках. Я не прошу денег просто так. Я предлагаю вам их инвестировать. В меня. В мой навык.
Она взяла смету, надела очки, которые лежали рядом, и начала внимательно изучать. Минуту, другую в кабинете стояла тишина, нарушаемая только шелестом бумаги. Я стояла, не шевелясь, глядя в окно на серое небо. Внутри все было напряжено до предела, но я не позволяла этому проявиться.
— Ты хочешь, чтобы я наняла тебя? — наконец произнесла она, не отрываясь от цифр.
— Нет. Я хочу, чтобы вы стали моим инвестором и заказчиком. На четких, письменных условиях. Это будет мой проект. Но мой отчет — вам. Как инвестору, а не как свекрови. Вы боитесь, что деньги утекают в песок. Я это понимаю. Давайте сделаем так, чтобы они работали и приносили отдачу. И чтобы вы видели каждый этап. Каждый рубль.
Она медленно сняла очки и посмотрела на меня. Долгим, изучающим взглядом. В нем было многое: недоверие, удивление, и — да, я это увидела — проблеск уважения. Я пришла не скандалить, не плакать. Я пришла с деловым предложением. С планом. Со сметой. Я говорила как равная. Как партнер. А не как провинившийся ребенок.
— И что это докажет? — спросила она тихо. — Что у тебя нет любовника?
— Это докажет, что у меня есть голова на плечах и желание работать, — так же тихо ответила я. — А любовника у меня не было и нет. Но теперь это, кажется, уже не главное. Главное — вы не доверяете мне как человеку. Возможно, вы сможете начать доверять мне как специалисту. Это будет хоть какой-то шаг.
Она отодвинула от себя бумаги, снова откинулась в кресло. Ее взгляд стал отстраненным, она смотрела куда-то в пространство за моей спиной, оценивая, взвешивая. Я видела, как в ее голове работают знакомые шестеренки: «риск», «выгода», «контроль».
— Письменные условия? — переспросила она.
— Да. Поэтапная оплата по факту выполнения. Вы в любой момент можете остановить проект, если решите, что он неэффективен. Все прозрачно.
Она медленно кивнула.
— Первый этап. Только анализ рынка и подробный план работ. Без вложений в разработку. Я посмотрю, что ты можешь. Если меня устроит — будем говорить дальше.
Это не было согласием. Это было перемирие. Предложение выйти из окопов и проверить намерения на нейтральной полосе под белым флагом деловых отношений. Но для меня это было больше, чем я могла надеяться час назад.
— Хорошо, — сказала я. — Я подготовлю анализ и детальный план к пятнице.
— Принесешь сюда, — указала она на стол. — Мы обсудим. Без Максима.
В этой фразе был важный смысл. Она принимала меня в игру как самостоятельную фигуру. Не через сына.
— Хорошо, — повторила я. — До пятницы.
Я взяла свою папку, оставив у нее на столе копии документов. Развернулась и пошла к двери.
— Анечка, — окликнула она меня. Я обернулась. — Этот план… сайт… Он действительно может привлечь новых клиентов?
В ее голосе впервые за все время нашего знакомства прозвучала не уверенность хозяйки, а осторожный интерес предпринимателя, который боится отстать.
— Может, — уверенно сказала я. — Если все сделать правильно. А я знаю, как.
Я вышла из кабинета, закрыв дверь. В коридоре прислонилась к стене, чтобы дать дрожащим коленям прийти в себя. Адреналин начал отступать. Я сделала это. Не сломалась. Не унизилась. Не оправдывалась. Я атаковала на той территории, где была сильна, и предложила условия, которые она не могла просто отбросить.
Это не была победа. Это было начало сложных, непривычных и очень хрупких переговоров. Но впервые за много лет я чувствовала не подавленность, а странную, осторожную уверенность. Я нашла мост. Теперь предстояло по нему пройти.
Пятница пришла незаметно, погруженная в бешеный ритм работы. Я не просто готовила анализ — я жила им. Сидела ночами за своим планшетом, изучала конкурентов, строила схемы, продумывала контент-план. Эта работа стала моим щитом от мыслей о разбитом доверии, от тягостного молчания, которое повисло между мной и Максимом. Мы говорили о быте, осторожно, как сапёры, обходя минные поля вчерашнего скандала. Он видел моё напряжение, видел, как я погружена в цифры и графики, но не спрашивал. И я не предлагала. Это была моя битва, и мне нужно было выиграть её самой.
В пятницу днем я снова стояла перед дверью кабинета Валентины Петровны. В руках — новая папка, более толстая и тяжёлая. Внутри — не просто сухие цифры, а детальная стратегия, прописанная по неделям. Я не просто хотела получить одобрение. Я хотела доказать — себе и ей — что я не та, за кого её страх принял меня.
Секретарша, увидев меня, уже не улыбалась. Она кивнула с деловым видом и сразу же позвонила.
— Проходите, Валентина Петровна ждёт.
Она ждала. За тем же массивным столом. Но сегодня на столе, кроме орхидеи, стояли две чашки и небольшой кофейник.
— Садись, — сказала она, указывая на стул напротив. — Кофе будешь?
Этот простой вопрос, предложение напитка, прозвучал как первый, едва уловимый знак перемирия. Не дружбы. Но перемирия.
— Да, спасибо, — я села, положила папку перед собой.
Она налила кофе в тонкую фарфоровую чашку и подвинула её мне. Потом откинулась в кресло, ожидая.
— Вот детальный анализ и план работ на первые три месяца, — я открыла папку и начала объяснять. Говорила спокойно, уверенно, показывая графики поисковых запросов, примеры удачных страниц конкурентов, расчёт бюджета на контекстную рекламу. Я избегала заумных терминов, объясняла всё просто, но профессионально.
Она слушала, не перебивая, лишь изредка задавая короткие, точные вопросы: «А почему именно такой срок?», «Сколько нужно времени, чтобы увидеть первых клиентов из интернета?», «А если не сработает?»
На последний вопрос я ответила честно:
— Гарантий стопроцентных нет никогда. Но если через два месяца активной работы не будет роста хотя бы в десять процентов по онлайн-заказам, я сама предложу свернуть проект. Без доплат с вашей стороны.
Она внимательно посмотрела на меня, потом медленно перевела взгляд на распечатанные листы. Её пальцы потянулись к очкам, но она так и не надела их. Просто сидела, разглядывая цветные графики.
— Хорошо, — наконец произнесла она. — Начинай. С первого этапа, как и договаривались. Я оплачу работу над анализом и разработкой технического задания. Дальше — посмотрим.
— Спасибо, — сказала я. И это «спасибо» было не за доверие, которого ещё не было. Оно было за шанс.
— Отчёты — раз в неделю, — добавила она, и в её голосе вновь зазвучал привычный металл. — И, Анечка, давай без этих заморских слов впредь. Объясняй всё по-русски, на что пойдут деньги. Понятно?
В углу её рта дрогнула едва заметная складка. Не улыбка. Но что-то близкое к ней. Это была её форма одобрения. И её условие игры: я могу быть специалистом, но я должна оставаться в её картине мира, где всё сложное должно быть объяснимо простыми словами.
— Понятно, — кивнула я. — Буду объяснять.
Мы обсудили ещё несколько деталей, подписали простенький договор на первый этап. Когда я выходила из кабинета, папка в моих руках была уже не громоздким грузом, а пропуском в новое, неизвестное пространство. Пространство не семьи и не войны. Пространство деловых, пусть и натянутых, отношений.
Вечером дома было тихо. Я приготовила ужин — те самые котлеты, о которых говорила в день ссоры. Максим пришёл вовремя. Он увидел на столе не просто еду, а некий знак — жизнь продолжается, быт идёт своим чередом. Но всё было другим. Воздух был другим.
Мы сели за стол. Ели молча. Звук ножей по тарелкам казался оглушительным. Я чувствовала его взгляд на себе, чувствовала, как он хочет что-то сказать, но не может найти слов. Я отложила вилку.
— Я была сегодня у твоей мамы, — сказала я спокойно. — Мы заключили договор. Она заказывает у меня разработку стратегии для своего бизнеса в интернете.
Максим замер с куском хлеба в руке. Его лицо выразило полное недоумение.
— Что? Какой договор? Ты… вы что, бизнес теперь будете делать?
— Не бизнес. Проект, — поправила я. — Она — заказчик и инвестор. Я — исполнитель. Всё чётко, по бумагам. Отдельно от всего.
Он молча переваривал эту информацию. Я видела, как в его голове сталкиваются обрывки вчерашнего скандала, маминых слёз и этого нового, трезвого слова «договор».
— И… и как? — выдохнул он.
— Нормально. Я подготовила план, она его приняла. Будем работать.
Он покачал головой, будто отгоняя мушку.
— Я не понимаю. После всего, что было… как вы можете…
— Мы можем, потому что иначе нельзя, — перебила я. — Иначе будет война, Максим. А ни ты, ни я, ни она войны не хотим. Просто все хотят разного. Она — контроля и безопасности. Я — уважения и своего дела. Ты… — я посмотрела на него прямо, — ты хочешь, чтобы все были рядом и не ссорились. Так вот этот договор — это способ быть рядом, но не ссориться. Пока что.
Он отпил воды, поставил стакан со стуком.
— Значит, ты не… ты не уходишь?
В его голосе прозвучал такой детский, обнажённый страх, что у меня кольнуло сердце.
— Я никуда не ухожу, — сказала я тихо. — Но, Максим, всё изменилось. Я не могу забыть, как ты не встал на мою защиту. Не могу забыть этих обвинений. Я могу работать с твоей матерью как с деловым партнёром. Могу жить с тобой в одной квартире. Но та наивная уверенность, что мы — одна команда против всего мира… её сейчас нет. Её нужно будет строить заново. И это будет долго.
Он опустил глаза, его плечи ссутулились. Он понял. Понял цену своего молчания, своей вечной позиции посередине.
— Я не знал, что делать, — пробормотал он.
— Теперь знаешь, — сказала я, вставая и начиная собирать тарелки. — Тебе нужно научиться делать выбор. Не между мной и матерью. А между прошлым, которое держит её в страхе, и будущим, которое мы можем построить, если перестанем бояться друг друга.
Я отнесла тарелки на кухню. Он не пошёл за мной. Сидел за столом, глядя в одну точку. Когда я вернулась, чтобы протереть стол, он поднял на меня глаза.
— А этот проект… он правда поможет?
— Поможет бизнесу — да, — ответила я. — Поможет нам всем… Посмотрим.
Наступила суббота. Утром раздался звонок в дверь. Максим открыл. На пороге стояла Валентина Петровна. Без предупреждения. В руках — большой бумажный пакет из кондитерской.
— Вам пирог недоеденный оставила, — сказала она, проходя в прихожую и снимая пальто уже более привычным жестом. — Жалко, если пропадёт.
Она зашла на кухню, поставила пирог на стол. Мы с Максимом переглянулись. Атмосфера была неловкой, натянутой, как струна.
— Кофе есть? — спросила свекровь, оглядывая кухню.
— Сейчас сделаю, — сказала я.
Пока я возилась с кофемолкой, она сидела за столом, а Максим беспомощно прислонился к холодильнику. Молчание висело в воздухе густым, неудобным облаком.
Я поставила перед ней чашку с кофе. Села напротив. Максим сел между нами, словно готовый в любой момент стать буфером.
Валентина Петровна отпила, поморщилась.
— Крепкий. Хорошо.
Она поставила чашку и посмотрела на меня.
— По поводу того плана… Насчёт той самой рекламы в интернете. Ты говорила, можно выбирать, где показывать. По районам.
— Да, — кивнула я. — Можно настроить геотаргетинг. Показывать объявления только тем, кто живёт или находится рядом с вашими павильонами.
— Объясни по-руски, на что пойдут деньги в этой… гео-настройке, — произнесла она, и в её глазах мелькнул тот самый, едва уловимый огонёк. Не злорадства. А вызова. И одновременно — желания понять.
Я почувствовала, как уголки моих губ сами собой потянулись вверх. Не в улыбку. В нечто большее — в понимание.
— Хорошо, — сказала я, отодвигая чашку. — Представьте, вы развешиваете объявления «Свежие цветы» не по всему городу, где людям ехать далеко, а только на столбах в тех районах, где ваши магазины. Вот эти деньги именно на это и пойдут. Чтобы не распыляться, а бить точно в цель.
Она слушала, её лицо постепенно прояснялось.
— Вот это уже понятно. Так и пиши в отчёте. Без этих заумностей.
— Хорошо, — повторила я. — Так и напишу.
Максим смотрел то на неё, то на меня. На его лице медленно рас