— Уволился? Ты серьёзно сейчас? — Лена выхватила тарелку прямо из-под моей ложки. Борщ плеснул на скатерть бурым пятном. — Тогда ешь с пола, как собака!
Тарелка взорвалась о стену. Осколки брызнули веером. Капуста сползала по обоям медленно, как мои иллюзии о браке.
— Мам! — восьмилетняя Полина застыла в дверях кухни.
— Иди к себе, — процедила Лена, не оборачиваясь.
Я вытер лицо салфеткой. Спокойно. Двенадцать лет я глотал это спокойствие, как таблетки от давления.
***
Начальник вызвал меня утром. Душный кабинет, запах его одеколона — приторный, женский какой-то. Он говорил про оптимизацию, про сложные времена. А сам косился на дверь, где маячила новенькая — двадцать пять лет, юбка короче моего терпения.
— Игорь, ты пойми, ничего личного...
Личного. Четырнадцать лет я вкалывал на этот завод. Приходил первым, уходил последним. Когда у него жена рожала — я две недели ночевал в цеху, вытягивал квартальный план.
Я встал. Молча положил пропуск на стол.
— Эй, ты чего? Я же не сказал ещё...
— Сказал. Всё сказал.
Лена узнала через три часа. У неё везде глаза и уши — город маленький, все друг друга знают. Особенно когда чужая беда.
Она ввалилась домой раньше обычного. Бросила сумку мимо тумбочки. По звуку я понял — сейчас начнётся.
— Ты хоть понимаешь, что натворил?
Я помешивал борщ. Сам варил, между прочим. Всю жизнь сам готовлю, потому что Лена «устаёт на работе». Продавщица в хозяйственном — адский труд, ага.
— Кредит за машину. Полине репетитор нужен. Мать твоя опять денег просит...
— Не трогай мать.
— Что? — она подошла ближе. Духи сладкие, дорогие. Никогда не спрашивал, на какие деньги.
— Мать мою не трогай. Она ни при чём.
Вот тогда и полетела тарелка.
Полина не вышла из комнаты до вечера. Я сидел под её дверью на корточках, слушал, как она тихо плачет. Восемь лет — а понимает уже больше, чем я в сорок.
— Пап, — голос из-за двери, — ты правда как собака?
Горло перехватило.
— Нет, малыш. Я не собака. Собаки не уходят с работы. Они терпят до конца.
— А ты?
— А я человек. Иногда люди ломаются. Но потом собираются заново.
Тишина. Потом щёлкнул замок. Полина стояла в проёме — курносая, с моими глазами. Обняла молча. Пахло детским шампунем и чем-то домашним, тёплым.
Лена смотрела на нас с кухни. В руках веник. Борщ она так и не убрала.
Ночью я не спал. Лежал на диване в гостиной — Лена закрылась в спальне, захлопнула дверь так, что штукатурка посыпалась.
Думал о разном. О том, как мы познакомились — она смеялась тогда звонко, настояще. Носила простые платья и косу до пояса. Теперь — каре, маникюр за три тысячи, взгляд холодный.
Где-то между ипотекой и вторым выкидышем она стала чужой. Или я стал. Уже не разберёшь.
В пять утра встал. Сварил кофе. Достал из шкафа старую сумку.
— Ты куда? — Лена стояла в дверях спальни, опухшая, без косметики. Так она мне нравилась больше. Честная.
— К матери. На время.
— И что? Это твой ответ? Сбежать?
Я завязал шнурки. Медленно, тщательно.
— Нет. Это моя граница. Ты её перешла вчера.
— Игорь, ты драматизируешь...
— Тарелка об стену. Дочь в слезах. «Ешь с пола». Это не драма, Лен. Это диагноз.
Она молчала. Впервые за годы — молчала.
Мать открыла сразу, будто ждала. Маленькая, седая, пахнет пирогами и валерьянкой.
— Выгнала?
— Сам ушёл.
Она кивнула. Ничего не спросила. Просто поставила чайник.
Через неделю я устроился на стройку. Тяжело, грязно, честно. Бригадир — мужик простой, руки как лопаты. «Работаешь — ешь. Не работаешь — не ешь. Всё просто».
Просто. Как я любил это слово.
Лена звонила каждый день. Сначала — орала. Потом плакала. Потом просила вернуться.
Я слушал. Отвечал односложно. Ждал.
Полина приехала через месяц. Одна, на автобусе. Восемь лет — а уже взрослая.
— Мама сказала, ты нас бросил.
— А ты как думаешь?
Она смотрела долго. Потом села рядом на скамейку у материнского дома.
— Думаю, ты просто устал быть половой тряпкой.
Я поперхнулся чаем. Восемь лет!
— Кто тебя научил так говорить?
— Сама. Я же не глухая, пап.
В августе Лена приехала. Без звонка, без предупреждения. Похудевшая, глаза красные.
— Игорь...
— Слушаю.
— Я... — она запнулась. Лена никогда не запиналась. — Я хочу, чтобы ты вернулся. По-настоящему. Не как раньше.
— А как?
— Не знаю. Но без тарелок. Обещаю.
Я смотрел на неё. На женщину, с которой прожил двенадцать лет. На мать моей дочери. На чужого человека в знакомой оболочке.
— Нет, Лен.
Она вздрогнула.
— Что — нет?
— Не вернусь. Не потому что не люблю. Потому что не могу больше собирать себя из осколков. Как тот борщ со стены.
Полина осталась со мной. Сама выбрала. Суд, документы, скандалы — всё позади.
Теперь по вечерам мы варим борщ вместе. Она режет капусту криво, я притворяюсь, что не замечаю.
— Пап, а ты по маме скучаешь?
— Скучаю. По той, которая была раньше.
— А она вернётся? Та, прежняя?
Капуста шипит в кастрюле. За окном темнеет.
— Не знаю, малыш. Люди редко возвращаются. Но иногда становятся кем-то новым.
Полина кивает. Серьёзно, по-взрослому.
Тарелки у нас теперь небьющиеся. Пластик.
На всякий случай.