Вечер встречи выпускников был как погружение в заспиртованное прошлое. Тот же актовый зал школы, пахнущий пылью, тот же занавес на сцене, только повзрослевшие лица, отчаянно пытающиеся узнать друг друга в этих чужих, обрюзгших или, наоборот, слишком подтянутых людях. Сергей пришел из чувства долга и легкого мазохизма. Он стоял у стены с бокалом теплого шампанского, наблюдая, как одноклассники, многие из которых за двадцать лет не обменялись и парой слов, теперь хлопали друг друга по плечам, кричали «Старик!» и показывали на телефонах фото детей.
Его компания — трое задних парт, вечных двоечников и хулиганов — уже успела изрядно выпить и ревела хором под гитару давно забытую песню. Компания отличников и активистов, сидевшая у сцены, обсуждала криптовалюты и курсы MBA. Между этими мирами, как и двадцать лет назад, пролегала невидимая, но прочная граница.
Именно тогда он увидел ее. Аню. Вернее, Анну Викторовну, как представилась она сейчас, поднимаясь на сцену с поздравительной речью от лица «успешных и благодарных». Она была из другого мира — из тех, кто сидел на первых партах, собирал макулатуру и ходил в театральный кружок. В школе она была незаметной серой мышкой в нелепых очках и строгой форме. Теперь же...
Теперь с нее было не свести глаз. Очки исчезли, открыв большие, светло-карие глаза. Строгая форма сменилась элегантным платьем-футляром цвета бордо, которое подчеркивало каждую линию уже не подросткового, а женского тела. Ее речь была уверенной, голос — низким и бархатистым. Сергей ловил себя на том, что разглядывает не ее лицо, а линию скулы, изгиб шеи, движение тонких рук с коротким, безупречным маникюром. Он не помнил, чтобы в школе она его хоть как-то задевала. Она была просто частью пейзажа, как таблица Менделеева над доской.
После официальной части начался фуршет. Они столкнулись у стола с закусками, одновременно потянувшись к последним канапе с семгой.
«Ой, извини», — автоматически сказала она, отдернув руку.
«Да ничего, бери», — пробормотал он, чувствуя себя нелепо.
Она посмотрела на него внимательнее. «Сергей, да?»
- Я помню, ты всегда на контрольных по алгебре первую сдавал. И всегда с тройкой.
Он рассмеялся.
- А ты всегда первой тянула руку, чтобы ответить. И даже не оборачивалась на шум с последних парт.
«Вы там очень громко смеялись», — сказала она, и в уголках ее глаз заплясали смешинки. «Это меня и отвлекало».
Этот легкий, почти кокетливый упрек растопил лед. Они заговорили. Сначала о школе, о преподавателях, о смешных случаях. Потом разговор, минуя острые подводные камни личной жизни (он разведен, она, как он быстро вычислил по отсутствию кольца, — тоже), потек о работе (он архитектор, она владелец небольшого издательства), о городе, о книгах. Оказалось, они живут в соседних районах.
«Пойдем покурим?» — вдруг предложила она, когда их диалог наткнулся на очередной взрыв ностальгического хохота со стороны его бывших одноклассников.
«Ты куришь?» — удивился он. Отличница-активистка...
«Иногда. В особых случаях. Встреча через двадцать лет — как раз такой случай».
Они вышли на крыльцо, в прохладную майскую ночь. Воздух был свеж после душного зала. Она достала тонкие сигареты, он прикурил ей, потом себе. Пальцы едва коснулись. Молчали, глядя на освещенные окна школы, за которыми бушевало их законсервированное детство.
«Странно, — сказала она, выпуская струйку дыма. — Мы десять лет сидели в одном помещении и ни разу не поговорили по-человечески».
«Мы были из разных планетных систем», — усмехнулся он.
«А теперь?»
Он посмотрел на нее. При свете уличного фонаря ее лицо казалось загадочным и бесконечно взрослым. «А теперь, кажется, гравитация изменилась».
Она не ответила, лишь глубоко затянулась.
Когда вечер стал клониться к хаосу и пьяным слезам, она подошла к нему. «Я, пожалуй, поеду. Устала от... всего этого».
«Да, мне тоже пора», — соврал он, хотя его ждала лишь пустая квартира.
«Проводишь до машины? Не очень люблю темные парковки».
Конечно, он проводил. Ее машина была элегантным седаном, вымытым и блестящим. Она открыла дверь, но не села.
«Спасибо за компанию. И за разговор. Было... неожиданно приятно».
«Взаимно».
Она колебалась, ключи позванивали в ее руке. «Знаешь, у меня дома есть бутылка неплохого итальянского. Вина. Если ты не спешишь... И, честно, не хочется, чтобы этот вечер заканчивался вот так, на парковке».
Сердце Сергея совершило что-то между кульбитом и остановкой. Он видел в ее глазах не только усталость от вечера, а что-то еще. Возможность. Риск.
«Я не спешу», — сказал он просто.
Дорога до ее дома прошла в тишине. Он сидел на пассажирском сиденье, смотрел на ее профиль, освещенный огнями города, на уверенные руки на руле. Она жила в современном комплексе, в квартире на высоком этаже. Интерьер был таким же, как она: сдержанным, элегантным, безупречным. Белый диван, стеллажи с книгами до потолка, одна большая картина в абстрактном стиле.
«Проходи, устраивайся. Я на минуту», — сказала она, исчезнув в глубине квартиры.
Он остался один в гостиной, чувствуя себя немного потерянным. Рассматривал книги. Современная проза, несколько поэтических сборников. На полке стояла их общая школьная фотография. Он нашел себя — угловатого, с наглой ухмылкой, и ее — серьезную, в тех самых очках, смотрящую куда-то мимо объектива.
Когда она вернулась, у него перехватило дыхание. Она переоделась. Исчезло строгое бордовое платье. На ней были простые, почти детские, короткие серые шорты и свободная белая футболка из тонкого хлопка. Никаких украшений. И, что было очевидно с первого взгляда, никакого бюстгальтера. Под мягкой тканью футболки ясно читались округлые, мягкие формы. Она шла босиком по светлому паркету, и эта невероятная, домашняя, небрежная откровенность ударила его сильнее, чем любая попытка соблазнения.
«Не против? Дома люблю свободу», — сказала она спокойно, как будто комментируя погоду, и прошла на кухню.
«Нет... Конечно», — выдавил он, чувствуя, как кровь устремляется к вискам.
Она принесла две бокала и уже бутылку красного. Села на диван, поджав под себя ноги. Он сел напротив, в кресло, стараясь не смотреть туда, куда так настойчиво тянулся взгляд. Она налила вина. Они чокнулись.
«За несостоявшиеся разговоры», — сказала она.
«За то, чтобы наверстать», — ответил он.
Вино было терпким, насыщенным. Оно развязало языки, сняло последние остатки формальности. Они говорили уже не о школе, а о жизни. О разочарованиях, о несбывшихся мечтах (он хотел строить небоскребы, а проектирует торговые центры; она мечтала издавать поэзию, а выпускает успешные детективы). Одиночестве, которое приходит даже не тогда, когда ты один, а когда тебя не слышат. Они говорили, и в ее глазах он видел отражение собственной усталости и надежды. Она слушала его так внимательно, как не слушал никто за последние годы, подпирая подбородок ладонью, и ткань футболки натягивалась, обрисовывая контур груди. Он старался смотреть в глаза, но это было почти непосильной задачей.
Бутылка опустела наполовину. Паузы между репликами становились длиннее, насыщеннее.
«Знаешь, в школе я на тебя заглядывалась», — вдруг призналась она, глядя на вино в бокале.
Он остолбенел. «Не может быть. Я был... хулиганом».
«Именно поэтому. Ты был свободным. Ты мог позволить себе смеяться, когда все боялись. Я завидовала этой свободе. И иногда, на уроках, я смотрела не в окно, а на последнюю парту».
Он почувствовал, как по спине пробежал разряд. Двадцать лет назад он и подумать не мог, что его буйство кто-то воспринимает как свободу. И что на него смотрела вот эта самая девочка с первой парты.
«А я... я считал тебя недоступной планетой. Слишком умной, слишком правильной».
Она улыбнулась грустно. «Правильность — это просто хорошая маскировка».
Она встала, чтобы налить еще вина. Проходя мимо его кресла, она слегка пошатнулась — от усталости, от вина, от эмоций. Он инстинктивно подхватил ее за локоть, чтобы поддержать. Его пальцы обхватили ее тонкую, теплую руку. Она замерла. Потом медленно, очень медленно повернулась к нему.
Они смотрели друг на друга в сантиметре расстояния. Он видел каждую ресницу, легкие морщинки у глаз, полуоткрытые губы. Чувствовал тепло ее тела, исходящее от нее, и тонкий, едва уловимый запах ее кожи, смешанный с ароматом вина.
«Я не хочу, чтобы ты уезжал», — прошептала она, и в ее голосе не было просьбы, было заявление.
«Я никуда не еду», — так же тихо ответил он.
Он прикоснулся к ее щеке. Кожа была невероятно мягкой. Она прикрыла глаза и слегка прижалась щекой к его ладони. Это было потрясающе простое и невероятно интимное движение. Потом она обняла его, прижалась лбом к его груди. Он почувствовал, как через тонкую ткань ее футболки к его телу прикасается вся ее грудь. Жаркая, живая, настоящая. Он обнял ее в ответ, запустил пальцы в ее короткие, мягкие волосы.
Они простояли так, может быть, минуту, может, десять. Без поцелуев, без спешки. Просто держались, растворяясь в этом долгожданном контакте, стирая двадцать лет расстояния.
Потом она отстранилась, взяла его за руку. Молча повела из гостиной. В спальне было темно, только свет из окна падал на большую кровать с белым бельем. Она остановилась у кровати, повернулась к нему.
«Останься. Просто останься на ночь», — сказала она, и это был не вопрос, а окончательное решение.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Она первой легла на край кровати, откинула угол одеяла в знак приглашения. Он скинул пиджак, разулся, лег рядом. Между их телами оставалась щель, наполненная электричеством.
Она потянулась и выключила свет на прикроватной тумбе. Комната погрузилась в полумрак. И тогда, наконец, в этой благословенной темноте, где не было ни отличников, ни хулиганов, ни прожитых лет, а были только они — мужчина и женщина, нашедшие друг друга через два десятилетия тишины, — он протянул руку....