– Я решила. Квартиру перепишу на Максима. Ты же не против, дочка?
Елена отложила чайную ложку. Металл глухо стукнул о блюдце.
– На Максима? Ему три года.
– Чтобы вырос обеспеченным. А я к тебе перееду. Ты одна живёшь, места хватит.
Анна Петровна стояла в прихожей, не снимая плащ. В руках держала сумку, из которой торчал край какого-то документа. Пахло её одеколоном «Звёздная ночь», тем самым, что она покупала уже лет двадцать в одном и том же магазине на Гагарина. Этот запах всегда вызывал у Елены странное чувство, похожее на тревогу перед грозой. Сладковатый, тяжёлый, он заполнял собой всё пространство маленькой квартиры на Садовой.
Елена молча встала из-за стола, прошла на кухню. Включила чайник. Руки делали привычные движения, доставали чашки, ложки, сахарницу. А в голове стучало одно слово: переписать.
– Чай будешь? – спросила она ровным голосом.
– Да, спасибо, дочка. – Мать прошла в комнату, наконец сняла плащ, повесила его на спинку стула. Села на диван, привычно оглядела всё вокруг. – У тебя тут холодновато. Батареи слабо греют?
– Нормально греют.
– А мне кажется прохладно. Вот у нас на Ленина тепло, Серёжа следит. Жалуется в управляющую компанию, если что.
Елена поставила перед матерью чашку с чаем. Села напротив. Смотрела на знакомое лицо, на морщинки у глаз, на губы, сжатые в тонкую линию. Шестьдесят восемь лет. Седые волосы аккуратно уложены. Кофточка новая, голубая. Сергей купил на прошлой неделе, хвастался в телефоне: «Маме подарок сделал, она так радовалась».
– Нотариус завтра ждёт, – продолжила Анна Петровна, помешивая сахар в чашке. – В десять утра. Серёжа всё организовал, документы собрал. Умница мой.
– А мою долю ты спросила?
Мать подняла глаза. В них мелькнуло удивление.
– Какую долю? Ты же моя дочь. Мы же одна семья. Квартира всё равно останется в семье, просто на внука перепишу. Максим вырастет, ему пригодится.
– У меня половина этой квартиры, мама. По документам. Половина.
– Ну и что? – Анна Петровна отпила чай, поморщилась. – Горячий. Ты же не собираешься там жить. Серёже с Олей и ребёнку нужно пространство. А я к тебе перееду, вот и всё. Тебе же не трудно, правда?
Елена посмотрела на фотографию на стене. Старая, ещё в рамке из девяностых. Семейная. Отец, мать, она сама и Сергей. Ей на снимке лет одиннадцать, брату восемь. Она стоит с самого края, почти обрезана рамкой. Сергей в центре, на руках у матери, хотя уже большой. Улыбается. Отец смотрит куда-то в сторону. А она, Елена, стоит отдельно, руки по швам, лицо серьёзное.
– Ты не спросила меня, – повторила она тихо.
– О чём тебя спрашивать? – Мать поставила чашку на блюдце с лёгким звоном. – Я твоя мать. Я лучше знаю, как правильно.
– Ты всегда знала лучше.
– Вот именно. – Анна Петровна кивнула, довольная, что дочь наконец поняла. – Серёжа так обрадовался. Сказал, что я мудрая. Что не каждая мать так о детях заботится.
Елена встала, отнесла свою чашку на кухню. Вылила недопитый чай в раковину. Постояла, глядя в окно. За стеклом серел ноябрьский вечер. Фонари уже зажглись, на тротуаре мокрые листья слиплись в кучи. Дворник в оранжевом жилете лениво метёл их к бордюру.
– Я подумаю, – сказала она, не оборачиваясь.
– Думать нечего, дочка. Завтра в десять. Запиши адрес нотариуса.
– Я сказала, подумаю.
Мать замолчала. Елена слышала, как она встаёт, собирает сумку, надевает плащ. Шаги к двери. Пауза.
– Ты меня расстраиваешь, Лена. Всегда была упрямая. Не то что Серёжа.
Дверь закрылась. Елена так и стояла у окна, пока не услышала звук лифта. Потом прошла в комнату, легла на диван, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Там была трещина, тонкая, змеилась от угла к люстре. Елена знала каждый её изгиб. Сколько вечеров она лежала вот так, считала эти изгибы вместо овец.
Телефон завибрировал. Марина.
«Как дела? Заходи в «Уют», принесла тебе печенье овсяное, сама пекла».
Елена посмотрела на экран. Пальцы набрали ответ: «Спасибо. Зайду завтра».
Положила телефон на грудь. Закрыла глаза.
В голове всплыло воспоминание. Ей восемь лет. День рождения Сергея. Стол накрыт, гости ушли. Остался один кусок торта, большой, с розочкой из крема. Она смотрела на него, облизывала губы. Мать положила кусок на тарелку, протянула Сергею.
– Тебе, сынок. Ты именинник.
– А Лена? – спросил Сергей, уже набив рот.
– Лена большая. Она поделится с тобой в другой раз. Правда, Леночка?
Елена кивнула. Встала из-за стола, пошла в свою комнату. Легла на кровать, смотрела в потолок. Отец зашёл позже, сел на край кровати, погладил по голове.
– Не обижайся, – сказал тихо. – Мама так любит Серёжу. Он же младший.
– Я не обижаюсь, – ответила она.
Отец вздохнул. Ушёл. А она осталась лежать, считать трещины на потолке. Их тогда ещё не было. Потолок был ровный, белый. Но она всё равно что-то считала. Может, удары своего сердца.
Утром Елена проснулась рано. Голова болела. Она встала, приняла душ, оделась. На работу выходить в семь тридцать, до «Теплодома» идти минут двадцать пешком. Она любила ходить, особенно осенью. Воздух свежий, колючий. Листья шуршат под ногами. Люди спешат, кутаются в шарфы, не смотрят по сторонам. Можно идти и думать о своём, никто не спросит, не остановит.
В офисе пахло кофе и бумагой. Нина, старший бухгалтер, уже сидела за своим столом, разбирала счета.
– Доброе утро, Леночка. Ты что-то бледная сегодня.
– Нормально я. Просто не выспалась.
– Надо витамины пить. Я вот «Компливит» купила, пью каждый день. Помогает.
Елена кивнула, включила компьютер. Открыла таблицу, начала вносить данные. Цифры мелькали, строчки складывались в столбцы. Привычная работа, успокаивающая. Можно не думать ни о чём, просто нажимать клавиши, заполнять ячейки.
В обед она не пошла в столовую. Взяла куртку, вышла на улицу. Прошла два квартала, свернула в парк. Там был фонтан, летом он работал, сейчас просто бетонная чаша с опавшими листьями на дне. Скамейка рядом пустая. Елена села, достала из сумки бутерброд. Не ела. Просто держала в руках, смотрела на деревья.
Телефон зазвонил. Сергей.
Она не взяла трубку. Положила телефон обратно в сумку. Через минуту пришло сообщение: «Лен, ну чего ты? Мама расстроилась. Позвони ей».
Елена стерла сообщение. Откусила бутерброд. Хлеб был сухой, колбаса безвкусная. Она жевала медленно, глядя на фонтан. Вспомнила, как в двенадцать лет мать послала её в магазин за хлебом. Сергей болел, температура. Мать сидела у его кровати, прикладывала компресс. Елена оделась, вышла на улицу. Дождь лил как из ведра. Она бежала до магазина, промокла насквозь. Хлеб прикрывала курткой, чтобы не намок. Вернулась домой, отдала хлеб. Мать кивнула, даже не посмотрела на неё. Сергей застонал, мать бросилась к нему с чаем и мёдом.
– Лен, иди переоденься, – бросила она через плечо. – И тихо, брат спит.
Елена прошла в свою комнату, разделась. Мокрая одежда лежала на полу. Она завернулась в одеяло, легла на кровать. Зубы стучали от холода. К вечеру поднялась температура. Мать зашла поздно, сунула градусник.
– Тридцать семь и пять. Ерунда. Попьёшь чай с малиной, пройдёт.
На следующий день Елена пошла в школу. Температура не спала. Она сидела на уроке, мёрзла, кутала плечи в кофту. Учительница спросила, всё ли в порядке. Елена кивнула. Дома мать варила суп для Сергея. Елена села за стол, налила себе. Мать забрала тарелку.
– Это Серёже. Ему надо поправляться. Ты поешь хлеба с маслом.
Елена съела хлеб. Запила водой. Пошла в свою комнату, делать уроки.
Она вернулась в офис к концу обеденного перерыва. Нина посмотрела на неё с беспокойством.
– Ты точно не заболела?
– Точно.
Вечером, когда Елена вернулась домой, снова позвонил Сергей. На этот раз она взяла трубку.
– Алло.
– Лен, ты чего? Мама говорит, ты не хочешь подписывать бумаги.
– Я не говорила, что не хочу. Я сказала, что подумаю.
– Думать нечего. Квартира всё равно нам не нужна, ты же там не живёшь. Максиму пригодится. Он наш племянник, между прочим.
– Мне он тоже племянник.
– Ну вот, значит, и подпишешь. Нотариус завтра ждёт.
Елена молчала. Слушала дыхание брата в трубке. Тяжёлое, раздражённое.
– Лен, ты меня слышишь?
– Слышу.
– Ну и что ты скажешь?
– Я не приеду завтра.
– Что?!
– Я не приеду к нотариусу.
– Ты что, издеваешься?! Мама всю неделю готовилась, документы собирала! Я договорился, время нашёл! А ты...
– Серёжа, это моя половина квартиры. По закону. Я не давала согласия.
– Какого согласия?! Ты моя сестра! Семья! Или ты забыла, что такое семья?!
Голос его повысился, перешёл на крик. Елена отодвинула телефон от уха. Слышала, как он выкрикивает слова: эгоистка, бессердечная, всегда такая была.
– Серёж, успокойся.
– Не успокоюсь! Ты всегда завидовала мне! Всегда! С детства! Потому что мама меня любила больше!
Елена положила трубку на стол. Слышала, как он продолжает кричать, но голос уже далёкий, приглушённый. Прошла на кухню, налила воды, выпила залпом. Руки дрожали. Она стояла у раковины, смотрела на свои руки. Сорок три года. Тонкие пальцы, короткие ногти. Никаких колец. Никогда не было.
Когда вернулась в комнату, телефон молчал. Сергей повесил трубку. Прислал сообщение: «Поговорим, когда успокоишься. Но завтра всё равно приезжай».
Елена легла на диван, не разбирая постель. Укрылась пледом, свернулась калачиком. В окно стучал дождь. Капли ползли по стеклу, сливались в ручейки. Она смотрела на них, пока не устали глаза. Потом закрыла их, но сон не шёл. В голове крутились воспоминания, одно за другим, как кадры старого фильма.
Ей шестнадцать. Почтальон принёс письмо. Из Санкт-Петербурга, из университета. Она прошла по конкурсу. Грант на обучение. Общежитие предоставят. Елена прыгала по комнате, прижимая письмо к груди. Побежала к матери на кухню.
– Мама, я поступила! В Питер! Меня взяли!
Анна Петровна мешала кашу на плите. Обернулась, посмотрела на письмо.
– Покажи.
Прочитала медленно, губами шевеля. Отдала обратно.
– Нет.
– Как нет?
– Никуда ты не поедешь. Кто меня с Серёжкой оставит? Отец на работе целыми днями. Серёже скоро экзамены в школе, ему помогать надо. А ты уедешь, и я одна со всем.
– Мам, это же Питер. Это моя мечта.
– Мечты у неё. Ты девочка. Девочке здесь хорошо. Выйдешь замуж, родишь детей. Зачем тебе этот Питер?
– Но мама...
– Я сказала нет. И отцу не говори, он меня поддержит. Знаю я его.
Елена стояла посреди кухни, держала письмо. Мать вернулась к плите, продолжала мешать кашу. Елена вышла из кухни, прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Легла на кровать. Не плакала. Просто лежала, смотрела в потолок. Вечером сожгла письмо над раковиной в ванной. Смотрела, как бумага чернеет, скручивается. Пепел смыла водой.
На следующий день мать сказала отцу за ужином:
– Лена решила остаться. В местный техникум пойдёт. На бухгалтера. Правильно, девочке и здесь хорошо.
Отец посмотрел на Елену. Она кивнула. Он ничего не сказал. Доел суп, ушёл смотреть телевизор.
Серёжа спросил:
– А мне поможешь с математикой? У меня контрольная завтра.
– Помогу, – ответила Елена.
Она встала в полночь, пошла на кухню за водой. В темноте наткнулась на табурет, ушибла ногу. Зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Постояла, прислонившись к стене. Боль пульсировала, расходилась от пальцев вверх. Она дышала медленно, глубоко. Потом попила воды, вернулась в комнату. Утром нога распухла. Мать сказала помазать йодом.
Елена открыла глаза. За окном рассвело. Небо серое, низкое. Она встала, пошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени. Волосы растрепались, торчат в разные стороны. Она провела по ним рукой, пригладила. Накрасилась, оделась, вышла из дома.
На работе день тянулся медленно. Нина рассказывала про внуков, показывала фотографии в телефоне. Елена кивала, улыбалась. В обед снова пошла в парк. Села на ту же скамейку. Достала телефон, открыла фотографии. Пролистала старые альбомы. Вот семейная фотография, та самая, что висит на стене. Вот ещё одна: Сергей в школьной форме, первое сентября. Ещё: Сергей с отцом на рыбалке. Её на этих фото почти нет. Вот она стоит где-то сбоку, на заднем плане. Вот её вообще нет, только подпись: «Лена фотографировала».
Телефон завибрировал. Анна Петровна.
Елена не взяла трубку. Через минуту пришло сообщение: «Дочка, нотариус ждал. Мы не пришли. Серёжа очень расстроился. Перенесли на послезавтра. Приедешь?»
Елена стерла сообщение. Убрала телефон в сумку. Встала, пошла обратно в офис.
Вечером, когда она открыла дверь квартиры, услышала голоса в подъезде. Обернулась. На лестнице стояли Сергей и Ольга. Сергей поднимался вверх, лицо красное, недовольное. Ольга шла за ним, тихая, понурая.
– Лен, наконец-то, – выдохнул он. – Мы час тут ждём.
– Зачем?
– Поговорить надо. Пустишь?
Елена молча открыла дверь. Они вошли. Сергей прошёл в комнату, сел на диван, широко раздвинув колени. Ольга осталась стоять у двери, сняла куртку, повесила на вешалку.
– Чай будете? – спросила Елена.
– Не надо чая. Давай по делу, – Сергей махнул рукой. – Садись.
Елена села на стул напротив. Ольга устроилась в углу, на краешке кресла. Молчала, смотрела в пол.
– Слушай, Лен, – начал Сергей, наклонившись вперёд. – Ну что ты упираешься? Мама старая. Ей нужен покой. У тебя места хватит. Квартира двухкомнатная, большая. Она тебе мешать не будет.
– Я не говорила, что она будет мешать.
– Ну вот и отлично. Значит, согласна. Подпишешь отказ от доли, квартиру на Максима перепишем, и всем хорошо.
– Квартира не его, Серёж.
– А чья? Твоя? Ты же там не живёшь!
– Половина моя. По документам.
– Да какая разница, по документам или нет! Мы же семья! Семья не делится на доли!
Елена смотрела на брата. На его лицо, красное от возмущения. На руки, жестикулирующие в воздухе. На живот, нависающий над ремнём. Сорок лет. Работает разнорабочим в «Строймастере», когда захочет. Живёт у матери, на всём готовом. Жена его готовит, мать стирает, деньги даёт.
– Серёж, ты работаешь? – спросила она вдруг.
Он осёкся.
– При чём тут моя работа?
– Просто интересно. Работаешь сейчас?
– Работаю. На стройке. Вчера смену отработал.
– А сколько зарабатываешь?
– Да хватает. Тебя это не касается.
– Квартплату платишь?
– Мама платит. Это её квартира.
– Половину плачу я. Пятнадцать лет плачу.
Сергей замолчал. Ольга подняла глаза, посмотрела на Елену, быстро отвела взгляд.
– Ну и что? – выдавил наконец Сергей. – Так надо. У тебя деньги есть, ты одна живёшь. У нас ребёнок. Надо на всё больше.
– Именно поэтому вы и хотите квартиру переписать на Максима?
– А что такого? Он внук! Бабушка внуку квартиру оставляет, нормально же!
– Бабушка оставляет свою половину. А мою спрашивать надо.
– Да что ты за человек такой! – взорвался Сергей, вскакивая с дивана. – Жадная! Всю жизнь жадная была! Завидовала мне! Мама права была!
– Что говорила мама?
– Что ты холодная. Бессердечная. Что тебе никого не жалко. Поэтому и замуж не вышла, потому что никто с такой жить не захочет!
Слова упали в тишину, тяжёлые, как камни. Ольга вжалась в кресло. Елена сидела неподвижно. Смотрела на брата. На его перекошенное лицо, на кулаки, сжатые по швам.
– Выходите, – сказала она тихо.
– Что?
– Выходите из моей квартиры.
– Ты меня выгоняешь?! Своего брата?!
– Выходите. Сейчас.
Сергей открыл рот, закрыл. Посмотрел на Ольгу. Та вскочила, схватила куртку.
– Серёж, пойдём, – прошептала она.
– Да пошла ты! – рявкнул он на неё. Обернулся к Елене. – Ты пожалеешь. Мама узнает, как ты со мной разговариваешь. И всё поймёт. Кто ты такая на самом деле.
Он вышел, хлопнув дверью. Ольга проскользнула за ним, не поднимая глаз. Елена осталась сидеть на стуле. Слушала, как стихают шаги на лестнице. Потом встала, прошла на кухню. Налила воды, выпила. Руки не дрожали. Внутри была пустота. Холодная, огромная.
Она вспомнила, как в двадцать два года Сергей привёл домой свою первую жену. Звали её Анжела, яркая, крикливая. Мать сразу её приняла.
– Живите с нами, – сказала она за ужином. – Серёженьке одному нельзя. Он привык к семье.
Анжела согласилась. Переехала через неделю. Заняла маленькую комнату, ту, что была у Елены. Елену переселили на раскладушку в зале.
– Временно, дочка, – сказала мать. – Пока молодые на ноги не встанут.
Елена спала в зале три месяца. Потом сняла комнату в коммуналке на окраине. Платила из своей зарплаты. Плюс половину коммунальных платежей за квартиру на Ленина, потому что мать попросила.
– Помоги, дочка. Пенсия маленькая. Серёже на жизнь надо, у него семья теперь.
Елена помогала. Каждый месяц. Приносила деньги, отдавала матери. Та брала, не благодарила. Считала это естественным.
Когда Анжела ушла от Сергея через год, он плакал в трубку телефона.
– Лена, приезжай. Мне плохо.
Она приехала. Сидела на кухне, слушала, как он рассказывает, какая Анжела оказалась стерва. Как она его не понимала, не ценила. Как требовала денег, работы, внимания.
– Она хотела, чтобы я снял квартиру, – говорил Сергей, размазывая сопли по лицу. – Отдельно от мамы! Но зачем? Тут же хорошо! Мама готовит, стирает, помогает!
Елена молчала. Заварила ему чай с сахаром. Мать гладила его по голове, шептала:
– Ничего, сынок. Найдём тебе другую. Хорошую. Не то что эта.
Через два года Сергей привёл Ольгу. Тихую, незаметную. Мать одобрила.
– Вот эта нормальная. Не выпендривается. Серёжу любит.
Ольга переехала к ним. Спала с Сергеем в той же маленькой комнате. Помогала матери по хозяйству. Родила Максима. Стала совсем тихой, почти невидимой.
Елена виделась с ними редко. Приходила по праздникам, приносила подарки. Сидела за столом, ела, молчала. Мать рассказывала про Максима, какой он умный, красивый. Сергей хвастался, что его взяли на новую стройку. Ольга подавала блюда, убирала со стола. Елена уходила рано, ссылалась на усталость.
– Ну и ладно, – говорила мать. – Тебе же скучно с нами. У тебя своя жизнь.
Своя жизнь. Квартира на Садовой. Работа в «Теплодоме». Вечера у телевизора. Редкие встречи с Мариной в кафе «Родничок». Вот и вся жизнь.
Елена легла спать поздно. Долго ворочалась, не могла уснуть. В голове крутились слова Сергея: «Бессердечная. Жадная. Завидовала мне».
Завидовала. Может, и правда завидовала. Тому, что его любили. Что ему прощали всё. Что он мог быть слабым, капризным, и это было нормально. А она должна была быть сильной. Всегда.
Утром она проснулась от звонка в дверь. Накинула халат, открыла. На пороге стояла Анна Петровна. В руках пакет, из которого пахло яблочным пирогом.
– Доброе утро, дочка. Испекла пирог. Твой любимый.
Елена посторонилась. Мать прошла на кухню, поставила пакет на стол. Достала пирог, завёрнутый в фольгу. Развернула. Румяная корочка, яблоки просвечивают сквозь тесто.
– Серёжа вчера попросил испечь. Я думаю, тебе тоже достанется, – сказала мать, разрезая пирог ножом. – Садись, поедим.
Елена села. Взяла кусок пирога. Откусила. Сладкий, рассыпчатый. Такой же, какой мать пекла всегда. Для Сергея. На его дни рождения, на праздники. Елене доставались остатки. Холодные, на следующий день.
– Вкусно? – спросила мать.
– Вкусно.
– Вот и хорошо. – Анна Петровна налила чай, села напротив. – Дочка, ну что ты вчера с Серёжей наговорила? Он весь вечер нервничал. Ольга сказала, ты его выгнала.
– Я попросила уйти.
– Зачем?
– Он был груб.
– Серёжа? Да он добрейший человек! Просто переживает. Квартира для Максима важна, понимаешь?
– Понимаю.
– Ну вот и прекрасно. Значит, подпишешь бумаги?
Елена поставила чашку. Посмотрела на мать. На её лицо, уверенное, спокойное. На руки, спокойно лежащие на столе. Мать была уверена в ответе. Как всегда.
– Нет, мама.
– Что нет?
– Я не подпишу.
Анна Петровна замерла. Чашка застыла на полпути к губам.
– Ты шутишь?
– Я не шучу.
– Но... но почему? Ты же моя дочь! Я же старая! Куда мне деваться?
– Ты не старая, мама. Тебе шестьдесят восемь. Ты здорова. У тебя пенсия. Ты можешь жить сама.
– Сама?! А как же я? Одна в квартире? С Серёжей, Олей и ребёнком?
– Это твой выбор, мама. Ты выбрала жить с ними. Я не выбирала.
– Но это же семья! Мы же семья!
– Семья не делится на доли, да, Серёж говорил. Только почему тогда всё делится? Почему твоя любовь вся ему? Почему твоё внимание всё ему? Почему квартира, которая наполовину моя, тоже ему?
Мать побледнела. Поставила чашку так резко, что чай плеснулся на скатерть.
– Ты... ты меня бросаешь?
– Я не бросаю. Я просто не даю тебе распоряжаться моим имуществом без моего согласия.
– Это не имущество! Это дом! Семейный дом!
– В котором я никогда не жила по-настоящему. В котором всегда был чужой.
– Откуда ты взяла такое?!
– Мама, – Елена наклонилась вперёд, посмотрела прямо в глаза матери. – Ты знаешь, сколько раз ты сказала мне, что любишь меня?
Анна Петровна молчала.
– Ни разу, – ответила Елена сама. – Ни разу за сорок три года. А Серёже говоришь каждый день. Я слышала.
– Но... но ты же знаешь, что я тебя люблю!
– Нет, мама. Я этого не знаю.
Мать встала. Лицо её дрожало. Губы сжались в тонкую линию.
– Ты неблагодарная. Я тебя растила, кормила, одевала. А ты...
– Ты растила Серёжу. Меня ты терпела.
– Как ты смеешь!
– Я смею, потому что это правда. И ты её знаешь. Просто не хочешь признавать.
Анна Петровна схватила сумку, пирог оставила на столе. Прошла к двери, обернулась.
– Ты пожалеешь, Елена. Когда останешься совсем одна. Вот тогда поймёшь, что семья это главное. А ты её потеряла.
Дверь хлопнула. Елена осталась сидеть за столом. Смотрела на недоеденный пирог. На мокрое пятно от чая на скатерти. Встала, убрала со стола. Помыла посуду. Долго мыла одну тарелку, пока вода не остыла. Потом вытерла руки, прошла в комнату. Легла на диван. Смотрела в потолок. Трещина змеилась от угла к люстре. Знакомая, привычная.
Телефон молчал весь день. Она ждала звонка. От матери, от Сергея. Никто не звонил. Вечером пришло сообщение от Марины: «Как дела? Давно не виделись. Зайди в «Уют», поболтаем».
Елена набрала ответ: «Зайду завтра». Отправила. Положила телефон на стол. Встала, подошла к окну. На улице зажглись фонари. Люди шли по тротуарам, спешили домой. У кого-то ждала семья, ужин, тепло. У неё ждала пустая квартира, тишина.
Она вспомнила, как в двадцать пять лет привела домой парня. Познакомились на работе, он был программистом, приходил настраивать компьютеры. Пригласил её в кино. Потом в кафе. Через месяц она решилась позвать его домой, познакомить с семьёй.
Они пришли вечером. Мать накрыла на стол, позвала Сергея. Тот вышел из своей комнаты, сел за стол, уткнулся в телефон. Мать спросила у парня, как его зовут. Он ответил: Андрей. Она кивнула. Весь вечер разговаривала с Сергеем. Спрашивала про работу, про планы. Сергею тогда было двадцать два, он подрабатывал курьером. Мать восхищалась: «Какой ты молодец, сынок. Такой ответственный».
Андрей сидел молча, ел салат. Елена пыталась вовлечь его в разговор, но мать перебивала, снова обращалась к Сергею. Когда они уходили, мать сказала на прощание:
– Ну что ж, посмотрим, надолго ли его хватит.
Андрей проводил Елену до подъезда. Обнял, поцеловал.
– Твоя мама странная, – сказал он осторожно.
– Знаю.
– Она меня не любит.
– Она никого не любит, кроме Сергея.
Андрей задумался.
– А тебя?
Елена пожала плечами. Он больше не спрашивал. Они встречались ещё два месяца. Потом он перестал звонить. Елена не удивилась. Написала ему сообщение: «Всё понятно. Удачи». Он не ответил.
После этого она больше никого не приводила домой. Встречалась с парнями редко. Они быстро уходили. Говорили, что она холодная, закрытая. Что не понятно, чего она хочет. Елена не объясняла. Просто отпускала. Привыкла.
Утром она пошла в магазин «Уют». Марина стояла за прилавком, раскладывала товар.
– Лен! Наконец-то! Я уж думала, ты заболела.
– Нет, просто дел много было.
– Понятно. Ну, рассказывай, как жизнь?
Елена пожала плечами. Марина посмотрела на неё внимательно.
– Что-то случилось?
– Да так, семейные дела.
– Опять мать?
– Угу.
Марина вздохнула. Она знала про семью Елены. Много раз слушала её рассказы, вернее, обрывки рассказов. Елена не любила жаловаться, но иногда срывалось.
– Слушай, а ты вообще должна ей что-то? – спросила Марина, облокотившись на прилавок.
– Не знаю. Наверное, нет. Но чувствую себя виноватой.
– Это она в тебе вину воспитала. Специально. Чтобы ты всегда чувствовала себя обязанной.
Елена молчала. Марина продолжила:
– У меня мать такая же была. Всю жизнь я ей должна. За то, что родила. За то, что вырастила. За всё. А сама она мне ничего не должна. Удобно, правда?
– Марин, но она же мать.
– Ну и что? Мать это не индульгенция. Родить ребёнка это не подвиг, это выбор. А вот вырастить его с любовью, уважением это уже другое. Твоя мать тебя уважала?
Елена покачала головой.
– Вот видишь. Так какого хрена ты ей должна?
Марина говорила резко, но в её словах была правда. Елена чувствовала это. Но признать было страшно. Значило бы перечеркнуть всё, во что она верила. Что семья это святое. Что мать всегда права. Что дети должны помогать родителям.
– Я не знаю, Марин. Я просто устала.
– Так отдохни. Скажи ей нет. И живи для себя.
– Я уже сказала.
– И как?
– Она обиделась. Сергей назвал меня эгоисткой.
– Ну конечно. А что ещё он мог сказать? Он же всю жизнь за мамкиной юбкой прятался. Ему выгодно, чтобы ты была удобной. Чтобы не возникала.
Елена кивнула. Марина обняла её за плечи.
– Держись, подруга. Ты молодец. Впервые в жизни поступила правильно.
Елена обняла её в ответ. Постояли так, молча. Потом Марина отпустила её, улыбнулась.
– Ладно, иди. Работать надо. Зайдёшь ещё?
– Зайду.
Елена вышла из магазина. Прошла по улице, свернула к дому. Поднялась по лестнице, открыла дверь. Квартира встретила тишиной. Она разделась, прошла на кухню. Поставила чайник. Достала из холодильника остатки пирога. Отрезала кусок, съела стоя у окна. Пирог был вкусный. Но есть его было грустно.
Вечером позвонил Сергей. Голос был спокойный, почти ласковый.
– Лен, привет.
– Привет.
– Слушай, ну давай без обид, а? Мы же взрослые люди. Я погорячился тогда, извини.
– Ладно.
– Вот и хорошо. Слушай, мама сказала, ты не хочешь подписывать отказ. Ну ладно, не надо отказ. Давай по-другому. Оформим дарение на Максима от тебя и мамы. Просто подпишешь бумаги, и всё. Ты же племянника любишь?
– Серёж, я не подпишу никакие бумаги.
Пауза. Потом голос изменился, стал жёстким.
– То есть как?
– Никак. Я не даю согласия на переоформление квартиры.
– Лена, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты лишаешь ребёнка жилья!
– Я не лишаю. Он живёт в квартире, как и раньше.
– Но она не его!
– Она мамина и моя.
– Да какая разница, чья! Мы же семья!
– Серёж, семья это когда все равны. А у нас не так. У нас ты всегда был главный. Всегда. И я устала.
– Ты устала? А мне каково?! Я работаю, семью кормлю!
– Ты живёшь у матери на всём готовом. И она тебя кормит, а не ты её.
– Да пошла ты! – рявкнул он и бросил трубку.
Елена положила телефон. Прошла в ванную, открыла кран. Набрала воды, умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо мокрое, волосы прилипли ко лбу. Она провела рукой по лицу, вытерла полотенцем. Вышла из ванной, легла на диван. Укрылась пледом, закрыла глаза.
Ночью ей снился сон. Она маленькая, лет пять. Стоит в комнате, где полно людей. Все смотрят на Сергея. Он в центре, смеётся, прыгает. Мать держит его за руку, гладит по голове. Отец фотографирует. Елена стоит в углу, хочет подойти. Но не может. Ноги не слушаются. Она пытается позвать, но голоса нет. Рот открывается, но звука не выходит. Никто на неё не смотрит. Никто.
Она проснулась в холодном поту. Села на диване, обхватила колени. Дышала глубоко, медленно. За окном светало. Серое небо, низкие тучи. Она встала, пошла на кухню. Заварила кофе, села у окна. Смотрела на улицу. На людей, спешащих на работу. На машины, ползущие в пробке. На голубей, клюющих крошки у помойки.
Телефон зазвонил. Марина.
– Лен, ты как?
– Нормально.
– Слушай, я тут подумала. Может, тебе к психологу сходить? Поговорить с кем-то?
– Зачем?
– Ну, разобраться. В себе, в отношениях с семьёй. Мне в своё время помогло.
– Не знаю, Марин. Мне вроде нормально.
– Нормально это когда ты не плачешь ночами. А ты плачешь, я знаю. Слышу по голосу.
Елена молчала. Марина была права. Она плакала. Редко, тихо, в подушку. Чтобы никто не слышал. Даже сама себя.
– Подумаю, – сказала она наконец.
– Думай. И звони, если что. Я всегда рядом.
– Спасибо, Марин.
Она положила трубку. Допила кофе. Оделась, пошла на работу. День прошёл как обычно. Цифры, таблицы, отчёты. Нина рассказывала про внуков, Елена кивала. В обед она снова пошла в парк. Села на скамейку, достала бутерброд. Не ела. Просто держала в руках.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Это Ольга. Можно с тобой поговорить?»
Елена нахмурилась. Набрала ответ: «О чём?»
Ответ пришёл быстро: «О Серёже и твоей маме. Мне нужен совет».
Елена задумалась. Написала: «Хорошо. Приходи сегодня вечером. Часов в семь».
«Спасибо. Приду одна».
Вечером в семь раздался звонок в дверь. Елена открыла. На пороге стояла Ольга, без Сергея, без Максима. Бледная, худая, в старой куртке.
– Привет, – сказала она тихо.
– Привет. Заходи.
Ольга вошла, разделась. Прошла в комнату, села на край дивана. Руки сжала в кулаки на коленях.
– Чай будешь? – спросила Елена.
– Да, спасибо.
Елена заварила чай, принесла две чашки. Села напротив. Ольга взяла чашку, грела руки. Молчала. Елена ждала.
– Я не знаю, как начать, – сказала наконец Ольга. – Это всё так сложно.
– Рассказывай как есть.
Ольга кивнула. Сделала глоток чая.
– Серёжа хочет, чтобы твоя мама подписала бумаги на квартиру. Чтобы всё переписать на Максима. Но твоя мама теперь сомневается. Говорит, что ты против. И Серёжа злится. Очень.
– Понятно.
– Он кричит на неё. Говорит, что она старая дура. Что мы не можем всю жизнь у неё жить. Что нам нужна своя квартира. И если твоя мама не подпишет, он её выгонит.
Елена молчала. Ольга продолжила:
– Я не знаю, что делать. Максим слышит эти крики. Он плачет по ночам. А я... я боюсь.
– Чего боишься?
– Что Серёжа и меня выгонит. Если квартира не достанется. Он говорит, что я бесполезная. Что не работаю, деньги не приношу. Что держит меня только из-за ребёнка.
Голос её дрожал. Елена протянула ей салфетку. Ольга взяла, вытерла глаза.
– Почему ты не работаешь? – спросила Елена мягко.
– Он не разрешает. Говорит, что жена должна сидеть дома, с ребёнком. Что его мать тоже не работала, и всё было хорошо.
– Его мать работала. До пенсии. На заводе.
Ольга подняла глаза.
– Правда?
– Правда.
Ольга замолчала. Потом спросила:
– А ты подпишешь бумаги?
– Нет.
– Почему?
Елена задумалась. Как объяснить? Что это не просто квартира. Это вопрос достоинства. Самоуважения. Право сказать нет.
– Потому что я имею право отказать, – сказала она просто. – И я отказываю.
Ольга кивнула.
– Я тебя понимаю. Наверное, на твоём месте я бы тоже отказала. Но я не могу. Я слабая.
– Ты не слабая. Ты запуганная. Это разные вещи.
Ольга посмотрела на неё, удивлённо.
– Запуганная?
– Да. Серёжа тебя запугал. Сделал зависимой. Чтобы ты не могла уйти.
– Но я его люблю.
– Любовь это не страх. Если ты боишься человека, это не любовь.
Ольга молчала. Допила чай. Поставила чашку на стол.
– Мне пора, – сказала она. – Серёжа не знает, что я здесь. Если узнает, будет скандал.
– Хорошо. Удачи тебе.
Ольга встала, оделась. У двери обернулась.
– Спасибо, что выслушала.
– Обращайся, если что.
Дверь закрылась. Елена осталась одна. Прошла на кухню, помыла чашки. Вытерла стол. Всё делала медленно, обдумывая разговор. Ольга была жертвой. Как и она сама когда-то. Разница в том, что Елена нашла силы уйти. А Ольга нет. Пока нет.
Ночью Елена долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в темноту. Думала о матери. О том, что она чувствует сейчас. Злится? Обижается? Или понимает?
Телефон завибрировал. Сообщение от Анны Петровны: «Дочка, мне плохо. Серёжа на меня кричит. Приезжай».
Елена прочитала. Пальцы зависли над клавиатурой. Что ответить? Приеду? Или промолчать?
Она написала: «Мама, я не могу решать твои проблемы с Сергеем. Это между вами».
Ответ пришёл быстро: «Ты бессердечная. Я твоя мать».
Елена выключила телефон. Положила его на тумбочку. Закрыла глаза. Сердце колотилось. В горле стоял комок. Но она не плакала. Просто дышала. Глубоко, медленно.
Утром она включила телефон. Ещё три сообщения от матери. Последнее в два часа ночи: «Серёжа сказал, что я должна съехать, если не подпишу бумаги. Куда мне идти?»
Елена не ответила. Собралась на работу. Весь день была рассеянная. Нина спросила, всё ли в порядке. Елена кивнула. Но руки дрожали, когда она печатала на клавиатуре.
Вечером снова позвонила Марина.
– Лен, как дела?
– Мать пишет, что Серёжа её выгоняет.
– И что ты?
– Ничего. Не отвечаю.
– Правильно. Пусть сама разбирается. Она взрослый человек.
– Мне страшно, Марин.
– Чего?
– Что я поступаю неправильно. Что я плохая дочь.
– Лен, послушай меня. Ты не плохая. Ты нормальная. Это они ненормальные. Они привыкли тебя использовать. А ты отказалась. И они не знают, что делать. Вот и давят на жалость.
– Но она же мать.
– И что? Мать это не святая корова. Мать это человек. И если этот человек тебя всю жизнь унижал, игнорировал, то ты не обязана ему ничего. Ничего.
Елена молчала. Марина продолжила:
– Я серьёзно. Ты сделала правильно. Держись. Скоро всё утрясётся.
– Спасибо, Марин.
– Всегда пожалуйста. Звони, если что.
Елена положила трубку. Прошла на кухню. Заварила чай. Села у окна. Смотрела на улицу. Дождь начался, капли стучали по стеклу. Она смотрела на них, как они ползут вниз, сливаются в ручейки. Гипнотизирующее зрелище.
Телефон снова завибрировал. Сергей. Она не взяла трубку. Пришло сообщение: «Ты довольна? Мама плачет. Из-за тебя».
Елена стерла сообщение. Выключила звук. Положила телефон экраном вниз.
Прошла неделя. Мать не звонила. Сергей тоже. Елена ходила на работу, возвращалась домой. Вечерами читала, смотрела сериалы. Жила как обычно. Но внутри было беспокойство. Тревога, которая не отпускала.
В субботу утром раздался звонок в дверь. Елена открыла. На пороге стояла Анна Петровна. Мокрая, без зонта. Волосы прилипли к лицу. В руках пакет с документами.
– Можно войти? – спросила она тихо.
Елена молча отступила. Мать вошла, сняла мокрый плащ. Руки дрожали. Лицо бледное, осунувшееся. Она прошла в комнату, села на стул у стола. Елена принесла полотенце.
– Вытрись.
Мать взяла полотенце, вытерла лицо, волосы. Положила полотенце на стол.
– Я не подпишу, – сказала она.
Елена молчала. Мать продолжила:
– Серёжа... он меня толкнул. Вчера. Когда я сказала, что не подпишу бумаги. Он толкнул меня к стене. Сказал, что я старая дура. Что без квартиры нам не светит. Что я должна съезжать.
Голос её дрожал. Елена села напротив. Смотрела на мать. На её лицо, на дрожащие губы, на руки, сжатые в кулаки.
– И ты пришла ко мне, – сказала Елена тихо.
– Да. Можно мне остаться? Ненадолго. Пока найду комнату.
Елена задумалась. Внутри боролись чувства. Злость. Обида. Жалость. Усталость.
– Можно, – сказала она наконец. – Но на время.
Мать кивнула. Опустила голову.
– Спасибо, дочка.
Елена встала, пошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашки. Руки делали привычные движения, но голова была пустая. Она не знала, что чувствовать. Радость? Что мать наконец поняла? Или злость? Что она пришла только потому, что больше некуда?
Она принесла чай. Поставила перед матерью. Села напротив.
– Прости, – сказала Анна Петровна тихо.
Елена подняла глаза.
– За что?
– За всё. За то, что не любила тебя так, как Серёжу. За то, что не видела тебя. За то, что использовала.
Слова падали тихо, медленно. Елена слушала. Смотрела на мать. На её лицо, измученное, старое. Впервые за много лет она видела в нём не врага. Просто усталую женщину.
– Не надо, – сказала она.
– Надо. Я должна сказать. Я была плохой матерью. Для тебя. Я это понимаю. Только сейчас поняла.
Елена молчала. Мать продолжила:
– Когда Серёжа толкнул меня, я вдруг поняла. Что он меня не любит. Что я для него просто удобство. Крыша над головой, еда, деньги. А когда я перестала быть удобной, он меня выбросил. Как мусор.
Голос её сорвался. Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Елена сидела, смотрела на неё. Не подходила. Не обнимала. Просто сидела.
Мать подняла лицо. Глаза красные, мокрые.
– Ты была права. Я его растила. Тебя терпела. И теперь расплачиваюсь.
– Мама, хватит.
– Нет, не хватит. Я должна это сказать. Ты сильная, дочка. Сильнее меня. Ты смогла отказать. Сказать нет. А я всю жизнь боялась. Боялась, что Серёжа меня не полюбит, если я буду строгой. Что он уйдёт. И я сделала из него... чудовище.
Елена встала. Прошла к окну. Смотрела на улицу. Дождь кончился. Тучи расходились. Небо светлело.
– Ты не сделала из него чудовище, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты просто дала ему всё. А он привык брать.
– Что теперь делать?
– Жить дальше. Ты можешь остаться здесь. Ненадолго. Пока не найдёшь своё жильё. Но я не хочу быть запасным аэродромом. Понимаешь?
Мать кивнула.
– Понимаю.
Елена обернулась. Посмотрела на мать.
– И я не хочу слышать про Серёжу. Про то, как ему тяжело. Про то, что он твой сын. Если останешься, будем жить отдельными жизнями. Каждая своей. Договорились?
– Договорились.
Елена прошла мимо неё, в свою комнату. Легла на кровать. Закрыла глаза. Слышала, как мать двигается на кухне. Моет чашки. Вытирает стол. Тихие, осторожные звуки.
Вечером они сидели в разных комнатах. Мать на кухне, Елена в зале. Каждая занималась своим. Не разговаривали. Тишина была тяжёлая, но не враждебная. Просто тишина.
Ночью Елена проснулась от звука. Кто-то плакал. Тихо, сдавленно. Она встала, прошла на кухню. Мать сидела за столом, лицо в ладонях. Плечи вздрагивали.
Елена остановилась в дверях. Смотрела на неё. Хотела подойти, обнять. Но не пошла. Просто стояла.
Мать подняла голову. Увидела её. Вытерла глаза.
– Прости. Разбудила.
– Ничего.
Елена налила воды, подала матери. Та выпила. Поставила стакан.
– Не спится, – сказала тихо.
– Мне тоже.
Они молчали. Потом мать спросила:
– Ты меня простишь когда-нибудь?
Елена задумалась. Простить. Что это значит? Забыть? Сделать вид, что ничего не было? Или принять и отпустить?
– Не знаю, мама. Сейчас не знаю.
Мать кивнула.
– Понятно.
– Иди спать. Завтра будет новый день.
Мать встала. Пошла в комнату, где Елена постелила ей на диване. Закрыла дверь. Елена осталась на кухне. Сидела у окна, смотрела в темноту. За стеклом город спал. Редкие окна светились. Машины ползли по дорогам. Жизнь продолжалась.
Она вспомнила, как в тридцать лет отец умер. Инфаркт. Внезапно. Утром ушёл на работу, вечером его не стало. Елена приехала в больницу, но было уже поздно. Мать сидела на скамейке в коридоре, держала Сергея за руку. Он плакал громко, в голос. Мать гладила его по голове, шептала что-то успокаивающее.
Елена стояла рядом. Смотрела на них. Отец лежал за дверью, на каталке. Накрытый простынёй. А они обнимались, плакали вместе. Елена стояла одна. Руки по швам. Сухие глаза.
– Лена, – позвала мать. – Иди сюда.
Она подошла. Мать обняла её одной рукой, другой держала Сергея. Но Елена чувствовала: это объятие не для неё. Это чтобы Сергей не чувствовал себя одиноким. Она была декорацией.
На похоронах мать держалась за Сергея. Он нёс портрет отца, шёл впереди. Мать рядом, под руку. Елена шла сзади, с зонтами. Дождь лил. Она держала зонт над головами родных. Сама промокла насквозь. Никто не заметил.
После похорон мать сказала:
– Лена, ты сильная. Держись ради меня. Серёжа же такой чувствительный. Ему тяжелее.
Елена кивнула. Пошла домой, в свою съёмную комнату. Легла на кровать. Не плакала. Просто лежала, смотрела в потолок. Отец ушёл. А она так и не услышала от него, что он её любит. Никогда.
Утро встретило светом. Елена проснулась рано. Встала, пошла на кухню. Мать уже сидела за столом, пила чай.
– Доброе утро, – сказала она.
– Доброе.
Елена налила себе кофе. Села напротив. Они молчали. Потом мать спросила:
– Что ты собираешься делать?
– С чем?
– С жизнью. С собой.
Елена пожала плечами.
– Жить дальше. Работать. Как обычно.
– А личная жизнь?
– Какая личная жизнь?
– Ну, мужчина. Семья.
Елена усмехнулась.
– Мама, мне сорок три. Какая семья?
– Почему же нет? Ещё не поздно.
– Поздно, мама. Я привыкла быть одна.
Мать замолчала. Потом сказала тихо:
– Это моя вина.
– Не надо.
– Нет, надо. Если бы я не запрещала тебе уехать в Питер. Если бы не отпугивала твоих парней. Может, у тебя была бы семья.
Елена поставила чашку.
– Мама, прошлое не изменить. Живём дальше.
– Как ты можешь быть такой спокойной?
– Я устала злиться. Обижаться. Хочу просто жить.
Мать кивнула. Допила чай. Встала, помыла чашку.
– Я пойду, поищу объявления о сдаче жилья.
– Не торопись. Можешь остаться ещё.
Мать посмотрела на неё удивлённо.
– Правда?
– Правда. Но на моих условиях. Договорились?
– Договорились.
Она ушла в комнату. Елена осталась на кухне. Смотрела в окно. На улице люди спешили по делам. Жизнь продолжалась. Как всегда.
Прошло несколько дней. Мать жила у Елены. Готовила, убирала. Елена не просила, но и не возражала. Они мало разговаривали. Просто сосуществовали. Две женщины под одной крышей. Каждая со своими мыслями, своей болью.
Однажды вечером мать сказала:
– Я нашла комнату. На Гагарина. Сдаётся недорого. Съеду через неделю.
Елена кивнула.
– Хорошо.
– Спасибо, что приютила.
– Не за что.
Мать помолчала. Потом спросила:
– Ты меня ненавидишь?
Елена задумалась. Ненависть. Сильное слово. Она не чувствовала ненависти. Скорее усталость. Пустоту.
– Нет, мама. Не ненавижу.
– А что чувствуешь?
– Ничего. Пустоту.
Мать опустила глаза.
– Понятно.
Они замолчали. Елена встала, пошла в свою комнату. Легла на кровать. Смотрела в потолок. Трещина змеилась знакомым путём. Она проводила по ней глазами, считала изгибы. Как в детстве.
Ночью раздался звонок в дверь. Елена встала, накинула халат. Открыла. На пороге стоял Сергей. Пьяный, растрёпанный.
– Где мать? – спросил он хрипло.
– Спит.
– Разбуди. Мне с ней говорить надо.
– Серёж, уходи. Поздно.
– Не уйду. Пока не поговорю с ней.
Он попытался протиснуться мимо. Елена загородила дверь.
– Серёж, уходи. Или я позвоню в полицию.
Он захохотал.
– В полицию? На родного брата? Да ты охренела совсем!
– Уходи.
Он замахнулся. Елена отшатнулась. Но удар не последовал. Сергей опустил руку, покачнулся. Из комнаты вышла мать. Бледная, в ночной рубашке.
– Серёжа? Что ты здесь делаешь?
– Мам, пойдём домой. Ну чего ты у этой стервы сидишь? Пойдём, я прощу тебя.
Мать молчала. Смотрела на сына. На его красное лицо, на помятую одежду, на трясущиеся руки.
– Нет, Серёжа. Я не пойду.
– Что?!
– Я не пойду с тобой.
– Ты что, совсем?! Я твой сын!
– Ты мой сын. Но ты меня не уважаешь. Не любишь. Я тебе нужна только для удобства. И я устала.
Сергей шагнул к ней. Мать не отступила. Елена встала между ними.
– Серёж, уходи. Сейчас же.
Он посмотрел на неё. В глазах ненависть. Он плюнул под ноги, развернулся, ушёл. Хлопнула дверь подъезда. Мать стояла, прислонившись к стене. Дрожала.
Елена обняла её за плечи. Впервые за много лет. Мать прижалась к ней, заплакала. Тихо, сдавленно. Елена гладила её по спине, молчала. Что можно сказать? Что всё будет хорошо? Ложь. Что она не виновата? Тоже ложь.
Они стояли так долго. Потом мать отстранилась, вытерла глаза.
– Прости.
– Не за что.
– Я плохая мать.
– Ты человек. Ты ошибалась. Все ошибаются.
Мать посмотрела на неё. В глазах благодарность.
– Спасибо, дочка.
Они вернулись в свои комнаты. Легли спать. Елена долго лежала без сна. Думала о Сергее. О том, что он стал. О том, что мать наконец увидела правду. Поздно. Но увидела.
Утром мать встала рано. Собрала вещи. Сложила их в сумку.
– Я сегодня съеду, – сказала она.
– Так быстро?
– Да. Не хочу тебя обременять.
Елена молчала. Мать надела плащ, взяла сумку.
– Я позвоню, – сказала она.
– Хорошо.
Они стояли у двери. Смотрели друг на друга. Елена видела в глазах матери что-то новое. Понимание. Может быть, даже уважение.
– Ты сильная, мама, – сказала она тихо.
Анна Петровна улыбнулась. Грустно, устало.
– Ты тоже, дочка.
Она открыла дверь. Вышла на лестницу. Обернулась.
– Ты позвонишь? – спросила Елена.
– Позвоню.
– Когда?
– Когда будет нужно.
Дверь закрылась. Тишина.