Алгоритм подарил им друг друга десять лет назад. Вернее, он показал их профили друг другу, когда оба были несвободны, но, видимо, уже одиноки. Окно браузера в темноте спальни, когда партнер спит рядом, — особая, липкая форма измены, даже если это только слова.
Он — «Михаил, 34, ищу интересного собеседника. Люблю Бродского и запах дождя». Она — «Анна, 29. Собеседник важнее встреч. И Бродский — это да».
Они зацепились за поэта, как за спасательный трос в море скучных «привет-как-дела». Их чат стал ритуалом. Десять вечера — время, когда реальный мир отступал. Он отключался от жены, уткнувшейся в сериал, она — от мужа, засыпавшего с планшетом в руках. Их мир сужался до экрана смартфона, теплого от долгого держания в ладони. Они говорили обо всем: о неудавшихся поездках, о страхе стареть, о музыке, от которой щемит в груди. Говорили словами, которые давно перестали говорить вслух кому-либо еще. Там, в цифровом пространстве, была какая-то болезненная, хрустальная искренность. Им было страшно, стыдно и невыносимо хорошо.
Встречу предлагал он. Не раз. «Давай просто выпьем кофе. Как два человека, которые любят Бродского». Она всегда находила причину отказать. «Боюсь», — как-то раз призналась она. «Чего?» — спросил он. «Что все окажется ошибкой. Что вживую не будет этого… тока. И тогда наш виртуальный мир рухнет. А мне в нем так хорошо». Он больше не настаивал. Их виртуальная близость стала коконом, уютным и безопасным. Они были любовниками без тел, парой без будущего.
А потом все оборвалось. Не ссорой, а тишиной. Сначала на день, потом на неделю. Возможно, у кого-то из них проснулась совесть. Или просто силы поддерживать двойную жизнь — реальную и цифровую — иссякли. Он удалил приложение. Она деактивировала профиль. Десять лет.
Он развелся два года назад. Не из-за кого-то, а из-за тишины, которая копилась годами и в конце концов стала оглушительной. Развод был цивилизованным, скучным, как отчет. После него было опустошение, а потом странная, непривычная свобода. Однажды вечером, больше из любопытства, чем из надежды, он восстановил профиль на том самом сайте. Интерфейс изменился, стал ярче, быстрее, наглее. Но ощущение было то же: витрина одиноких душ.
Он листал ленту без интереса, когда сердце вдруг резко, болезненно стукнуло о ребра.
Профиль «Анна». Новая фотография. Ей теперь 39. Время добавило ей легких морщинок у глаз, которые ясно читались даже на маленькой аватарке, и какой-то новой, спокойной твердости в линии губ. Она смотрела не в кадр, а куда-то в сторону, и в этом взгляде была вся их история.
Он не стал писать в чат. Набрал номер телефона, указанный в контактах (раньше такого не было), и отправил СМС. Всего две строчки: «Анна. Это Михаил. Тот самый. Если это все еще ты, и если ты помнишь – ответь».
Ответ пришел через сорок минут. Столько он не ждал ничего в жизни. «Помню. Удивительно, но помню. Где и когда?»
Они назначили встречу в нейтральном, тихом месте — в лобби-баре отеля с высокими потолками и бесшумными коврами. Он пришел на двадцать минут раньше, сел в кресло у окна, выходящего на вечернюю набережную, и бессмысленно водил пальцем по конденсату на стакане с водой. Все тело было напряжено до дрожи. Он боялся, что не узнает ее. Или узнает — и что-то внутри надломится от разницы между образом, хранимым десять лет в памяти, и реальностью.
Она вошла. И он понял, что не мог не узнать. Не по фотографии, а по тому, как она несет себя. Осторожно, будто неся что-то хрупкое внутри. Она была в темно-синем платье без украшений, с простой стрижкой. Она осмотрела зал, нашла его глазами. И замерла на секунду. Потом пошла к его столу. Каждый шаг отдавался в нем глухим стуком.
«Михаил», — сказала она, не как вопрос, а как утверждение. Ее голос был ниже, чем он представлял. Глубже.
«Анна. Спасибо, что пришла».
Они сели. Между ними стоял низкий столик, но он казался непреодолимой пропастью из прошедших лет. Заказали вино и кофе. Говорили о пустом: о городе, который изменился, о работе, о том, как странно здесь оказаться. Слова были оболочкой. Настоящий разговор шел в другом месте. Он — в том, как она не смотрела на него прямо, а изучала его руки, лежащие на столе. Она — в том, как он, наливая ей вино, специально замедлил движение, будто давая ей время передумать, сбежать.
«Ты совсем не изменился», — солгала она наконец, сделав глоток.
«И ты тоже», — соврал он.
Тишина снова повисла между ними, но это была не та, удобная цифровая тишина прошлого. Это была плотная, физическая материя, наполненная невысказанным вопросом: «А что, если бы тогда…?»
«Прости, что исчез», — вдруг, срывающимся голосом сказал он, глядя на темно-бордовое вино в бокале.
«Я тоже. Я думала написать. Сто раз начинала. Но… казалось, поезд ушел».
«Он стоял на станции все эти годы. Просто мы оба боялись подойти».
Она резко подняла на него глаза. В них была та самая уязвимость, которую он помнил по их ночным разговорам. Та, что в реальной жизни всегда прячется за улыбкой или шуткой.
«Зачем ты меня нашел, Михаил? Спустя десять лет. Что мы можем дать друг другу теперь?»
Он отодвинул столик. Медленно. Скрип ножек по полу прозвучал оглушительно громко. Пропасть между ними исчезла. Теперь их колени почти касались друг друга.
«Я не знаю, что мы можем дать. Но я знаю, что все эти годы я носил в голове разговор с тобой. Что в самые трудные моменты я ловил себя на мысли: «А как бы она на это посмотрела?» Ты была самым реальным призраком в моей жизни».
Она не отодвинулась. Она слушала, и ее грудь высоко поднималась в такт дыханию.
«Я не хочу больше говорить о прошлом», — сказала она, и голос ее окреп. «И не хочу строить планы на будущее. Оно меня пугает».
«Что же тогда?» — спросил он, не отпуская ее пальцев.
«Только настоящее. Один вечер. Без обещаний. Без названий. Просто… быть. Здесь и сейчас».
Он понял. Это была их старая игра, только ставки стали в тысячу раз выше. Тогда они боялись встречи, потому что она могла разрушить иллюзию. Теперь они боялись именно встречи — потому что она могла стать слишком реальной.
Он кивнул. Не словами, а всем существом. Позвал официанта, расплатился, не глядя на счет. Помог ей накинуть пальто, и его руки на секунду легли на ее плечи. Через тонкую ткань он почувствовал тепло ее кожи и напряжение мышц.
Они вышли на набережную. Холодный ночной воздух обжег лица. Он взял ее за руку. Не за пальцы, а за всю ладонь, крепко, будто боясь, что ее унесет ветром. Она не сопротивлялась. Их шаги слились в один неровный стук каблуков по плитке.
«Куда?» — спросила она, когда они дошли до его машины.
«Не знаю. Просто поедем. Пока не кончится город. Пока не кончится ночь».
Он открыл ей дверь. Когда она садилась, платье задралось, обнажив колено. Он увидел тонкую серебристую цепочку на ее лодыжке — деталь, о которой он никогда не мог бы узнать из чата. Деталь из реальной, живой, дышащей женщины. Эта маленькая ниточка металла показалась ему самым откровенным, что он видел в жизни.
Он сел за руль, завел мотор, но не тронулся с места. Просто сидел, глядя на дорогу, залитую желтым светом фонарей. В салоне пахло кожей, ее духами (легкий, пряный аромат, совсем не тот, что он ей приписывал) и невероятным, почти непереносимым напряжением.
Ее рука легла ему на предплечье, лежавшее на рычаге коробки передач.
«Едем», — сказала она тихо. И в этом слове был не приказ, а разрешение. И просьба.
Он тронулся. Город поплыл за окнами, мелькая огнями. Они не разговаривали. Музыка не играла. Была только тишина, наполненная гулом мотора, биением двух сердец и тяжестью всего, что было сказано и не сказано за десят лет. Он вел машину одной рукой. Другой нашел ее руку на соседнем сиденье и снова взял ее в свою. Так они и ехали — в молчании, в темноте, навстречу ночи, которая только начиналась и уже таила в себе обещание той самой встречи, которую они так боялись и так ждали всю свою жизнь. Все остальное — останется за кадром. Для них. И для читателя