Я всегда думала, что у меня все как у людей. Утро, служебный кабинет, деловой костюм, высокий оклад, которым все вокруг гордились так, будто это они вставали в шесть утра и застревали в пробках. На деле я давно уже чувствовала себя не женщиной, а банкоматом с функцией самообслуживания.
— Леночка, ты у нас опора, — любила вздыхать Зинаида Петровна, моя свекровь. — Сашенька хоть и старается, но где ему до твоей должности…
Саша за этими разговорами обычно прятал глаза в телефон. Он не был плохим, просто… мягким. Удобным для всех, кроме меня.
В тот вечер на служебном празднике пахло мандаринами, пересушенной рыбой и дешевыми духами, которыми поливалась наша начальница отдела. В зале гремела музыка, кто‑то громко смеялся, в микрофон что‑то кричал ведущий. Я сидела за столом, крутила в пальцах вилку и смотрела, как пятна света бегают по бокалам.
— Елена, а вы чего такая мрачная? — наш директор, вечно улыбающийся, навис надо мной. — Ваша сводка за месяц — сплошное золото. Вы ж понимаете, без вас наш отдел… ну вы поняли.
Он похлопал меня по плечу, как по детали станка.
— Завтра надо будет еще пару отчетов. Ну вы же у нас можете. Вы у нас девочка крепкая.
Слово "девочка" прилипло к коже, как грязь. Мне тридцать с лишним, мешки под глазами, вечная усталость, а для него я все "девочка", которую можно нагрузить лишним, лишь бы другим было полегче.
Я дошла до туалета, закрылась в кабинке и вдруг поняла, что мне нечем дышать. Шум за дверью стал глухим, как сквозь воду. В ушах звенело. Я посмотрела на себя в зеркале: аккуратная прическа, стрелки на глазах, идеальная блузка. Чужая женщина. За спиной — годы бесконечных отчетов, совещаний, пересчетов, срочных поручений "на вчера". Впереди — все то же самое.
Я вышла обратно в зал, и в этот момент у меня потемнело в глазах. Чьи‑то руки ухватили меня под локти уже на полу.
— Елена, вы чего? — раздавались голоса. — Давление, наверное… Устала.
Меня уложили на диван в соседнем кабинете, напоили водой. Я слушала, как за стеной продолжается праздник, и думала только об одном: я так больше не могу. Никакая зарплата не стоит того, чтобы падать на ковролин в служебном костюме, как отработанный механизм.
Утром я пришла на работу раньше всех. В кабинете пахло бумагой и холодным кофе. Я села за стол, открыла пустой бланк и аккуратно вывела: "Прошу уволить меня по собственному желанию…" Рука, к моему удивлению, не дрожала. Это был, наверное, единственный раз за много лет, когда я что‑то делала только для себя.
Я отнесла заявление в отдел кадров, вышла на улицу и вдохнула морозный воздух так глубоко, что закололо в груди. Небо было низким, серым, машины шипели по мокрому асфальту. Мир не перевернулся, не сорвался с оси. Просто где‑то внутри щелкнуло: назад пути нет.
Дома пахло жареным луком и валерьянкой. На нашей тесной кухне вечно было душно: плита, сушащиеся на батарее носки Саши, кастрюли на всех конфорках.
— О, жена пришла, — Зинаида Петровна сидела за столом в своем махровом халате, потягивала горячий чай. — Ну что, премию выдали? Нам как раз надо за лекарства заплатить, за мебель в зале, за плиту на даче. Я все записала.
Она с торжеством показала мне исписанную тетрадь в клетку. Я смотрела на эти строчки — "аптека", "ремонт в дачном домике", "посудомоечная машина племяннице" — и чувствовала, как внутри поднимается волна.
— Я уволилась, — сказала я. Голос прозвучал удивительно спокойно.
На секунду в кухне стало тихо. Даже чайник перестал шуметь.
— Что… сделала? — Зинаида Петровна подняла на меня глаза. — Повтори, я, наверное, ослышалась.
— Уволилась, — повторила я. — С хорошей должности, как вы любите говорить.
Она вскочила так резко, что стул заскрипел.
— Зачем уволилась с хорошей должности? Кто нас кормить станет? — взвыла она так, что с верхней полки дрогнули тарелки. — Ты с ума сошла, девочка? Ты подумала, на что мы жить будем? На что я лечиться буду? На что дачу содержать?
Саша вышел из комнаты, в руках у него был недоеденный бутерброд.
— Лен, ты серьезно? — растерянно спросил он. — Ну ты бы хотя бы со мной посоветовалась…
— С тобой? — я вдруг усмехнулась. — А когда последний раз ты интересовался, как я себя чувствую? Не сколько я принесла, а как мне.
— Не начинай, — замахала руками Зинаида Петровна. — Ты прекрасно знала, на что идешь, когда за нашего Сашеньку выходила. У нас семья. У нас общие расходы. Ты обязана…
— Я вам ничего не обязана, — перебила я. Голос стал жестким, чужим даже для меня самой. — Жить, дорогая свекровь, теперь придется на вашу пенсию. Поумерьте аппетиты, кормушка закрылась навсегда.
Слова повисли в воздухе, как затяжной раскат грома. У Зинаиды Петровны дернулась щека.
— Вот как… — прошептала она, хватаясь за сердце. — Это ты так с пожилым человеком разговариваешь? После всех лет, что мы тебе как дочери…
"Как дочери" выражалось в том, что мои деньги уходили на всех, только не на меня. На новые сапоги для племянницы, на плитку в дачном домике, на бесконечные вкусности к каждому их семейному сборищу. Мои желания всегда шли в конец списка, там, где место забытым вещам.
Я молчала. Саша метался глазами между мной и матерью, как мальчишка, пойманный на двойке.
— Лена, ну подожди, — забормотал он. — Мама права в одном: нужно же как‑то жить. Ты найдешь другую работу, ну… тоже хорошую. А пока… Мы же не можем всех бросить.
"Всех" — это их родня, которая привыкла считать мои деньги общими. "Пока" — это то самое бесконечное "пока", которое тянулось уже не первый год.
Вечерами я сидела за кухонным столом с чашкой остывшего чая и перерывала объявления в сети: работа из дома, небольшая оплата, но и нервов меньше. Параллельно я переписывалась с подругами по институту. Мы когда‑то мечтали открыть школу ремесел: учить людей шить, вязать, работать с деревом. Тогда это казалось сказкой. Теперь — единственным живым, что отзывалось во мне теплом.
— Ленка, а давай хотя бы попробуем, — писала мне Ира. — Я место присмотрела, маленькое помещение недалеко от центра. Можно начать с кружков по выходным. Ты же у нас умеешь считать, организовывать. Без тебя я не справлюсь.
Я закрывала глаза и представляла: не серые стены служебного кабинета, а деревянные столы, пряжа, запах свежего дерева, стук ножниц, тихий смех людей, которые пришли делать что‑то руками, потому что им хочется, а не потому, что "надо".
Тем временем семья мужа начала осаду. То звонит свекровь, всхлипывая в трубку:
— У меня давление скачет, мне плохо, а ты со своими заморочками… Кому мы нужны будем, если ты нас бросишь?
То сестра Саши:
— Лена, ты что удумала? Мы же плиту взяли, рассчитывая на тебя. Ты же обещала помочь. Теперь что, я детям суп варить не смогу?
То тетя с дачи:
— Ну хоть нам не отказывай, мы же тебе как родные.
С каждым звонком я сжималась внутри, но повторяла одно и то же:
— Я больше не могу всех тащить. Думайте о своих расходах сами.
Кончилось тем, что Зинаида Петровна назначила "семейный совет".
— В субботу к семи вечера, у меня, — объявила она торжественно. — Все придут. Будем решать, что с тобой делать.
У нее в однокомнатной квартире всегда пахло наваристым супом и мятными каплями. В тот вечер к этому запаху примешался дух тревоги. Стол ломился: селедка, салаты, пирожки, домашние соленья. Вроде бы праздник, а лица у всех серьезные.
Я села на край стула. По кругу сидели: Зинаида Петровна, Саша, его сестра с мужем, тетя с дачи, даже взрослая племянница примчалась. Все смотрели на меня, как на обвиняемую.
— Ну что, начнем, — свекровь откашлялась. — Лена, мы тебя звали не ругать, а вразумить. Ты ж знаешь, сколько лет мы на тебя надеялись. Ты сколько всего для нас сделала… — она повысила голос, — и теперь вот так взять и отвернуться? Это неблагодарность чистой воды.
— Ты помнишь, кто помог тебе, когда ты только вышла замуж? — подхватила сестра Саши. — Кто подарки на все праздники покупал? Кто ремонт в вашей комнате делал? Семья. А теперь ты от семьи отвернулась.
— Эгоистка, — тихо добавила тетя. — Женщина должна думать о близких, а не только о своих капризах.
Я слушала, как по очереди перечисляют все случаи, когда я доставала кошелек, чтобы закрыть их нужды. Они говорили об этом так, будто это была их заслуга, а не мой труд и мои бессонные ночи.
— Давайте к делу, — наконец сказала Зинаида Петровна. — Мы все решили: Лена должна вернуться на нормальную, высокооплачиваемую работу. Хватит глупостей. Сашенька, скажи ей.
Все взгляды повернулись к нему. Саша поерзал на стуле, сглотнул.
— Лен, ну правда, — пробормотал он. — Я понимаю, ты устала. Но… может, потерпишь еще чуть‑чуть? Пока мы все не встанем на ноги. Ты же у нас сильная.
В этот момент во мне что‑то щелкнуло окончательно. Сильная, удобная, бесконечная… Я положила вилку, вытерла салфеткой ладони и спокойно сказала:
— Я на прежнюю работу не вернусь. Никогда. Мы с Сашей будем жить отдельно и на то, что сами заработаем. Я буду искать дело по душе, а не по размеру жалованья. И вы все, — я обвела их взглядом, — должны забыть о том, что я обязана вас обеспечивать. Я вам помогала, потому что хотела. Теперь я больше не хочу.
— Да как ты смеешь! — сорвалась свекровь. — Под моей крышей такое говорить! Мы тебя растили, как свою…
— Вы меня не растили, — устало ответила я. — Я пришла в ваш дом взрослой женщиной. И ухожу из него тоже взрослой.
Стулья заскрипели, кто‑то возмущенно зашумел, племянница вспыхнула:
— Да уйди тогда вообще, раз такая гордая!
Я встала.
— Так и сделаю.
В коридоре пахло нафталином и старой обувью. Я надела пальто, застегнула его до самого подбородка. За спиной еще звучали голоса:
— Неблагодарная!
— Эгоистка!
— Опомнится еще, приползет!
Я вышла на лестничную площадку и тихо прикрыла дверь. В подъезде было прохладно, свет лампы дрожал. Я спустилась вниз и вышла на улицу. Ночь обняла меня сыростью и тишиной, где‑то вдалеке проехала машина, пахнуло мокрым асфальтом.
Я шла по двору, мимо темных окон, и впервые за много лет чувствовала не вину, а странную легкость. Страшно, да. Непонятно, как мы с Сашей будем выкручиваться, срастется ли у нас что‑нибудь или и его придется отпустить. Но я знала точно: назад, в роль живой кормушки, я уже не вернусь.
Настоящий бой за право распоряжаться своей жизнью только начинался.
Через несколько дней Саша принес связку ключей, холодных, как ложки из морозилки.
Наша новая жизнь начиналась с чужой однокомнатной квартиры на окраине. В коридоре пахло пылью, старым моющим средством и чем‑то кислым. Хозяйка показала, где кран тугой, где плита капризная, сунула мне в руки один ключ, остальное оставила Саше и ушла, громко стукнув дверью.
Мы остались в тишине. В комнате — продавленный диван с облезлыми подлокотниками, шкаф, который скрипел, даже если на него просто посмотреть, и стол с ободранной поверхностью. На окне — тонкие занавески в цветочек, выгоревшие до неопределимого оттенка.
— Зато свое, — выдохнул Саша и обнял меня за плечи.
Я кивнула. Свое — значит, здесь никто не зайдет без стука и не спросит, почему я трачу деньги «не на то».
Первые недели мы жили, считая каждую мелочь. Я писала в тетрадке: коммунальные, продукты, проезд. Зарплаты Саши едва хватало на самое необходимое. Обычай «забежать в кафе поужинать» исчез сразу. Вместо этого я варила огромную кастрюлю супа из самой простой крупы и куриных спинок, которые продавали со скидкой. В квартире пахло бульоном, лавровым листом и жареным луком. Мы наливали суп в глубокие миски, садились за стол, покрытый старой клеенкой, и жевали долго, в тишине, прислушиваясь к урчанию батарей.
Иногда, когда после оплаты всего оставалось чуть‑чуть свободных денег, я покупала килограмм яблок или плитку шоколада. Мы ели их почти по празднику, медленно, как будто пробуя новую жизнь на вкус.
Мои первые случайные заказы приносили копейки, но я держалась за каждую возможность. Помогала знакомым разбираться с бумагами, писала письма, делала схемы, иногда шила мелочи — прихватки, наволочки. Днем за столом стоял Сашин ноутбук, вечером я придвигала настольную лампу, разбрасывала вокруг лоскуты и нитки. Пальцы болели, глаза слезились, но внутри было странное упрямое тепло: я наконец делаю что‑то свое.
Мы стали много ходить пешком. Вместо выходных в торговых центрах и редких вылазок в рестораны у нас появились прогулки по соседнему парку. Там, на скамейке у пруда, мы делили на двоих один пирожок с картошкой из ближайшей булочной и смотрели, как дети запускают кораблики из коры. Дешево. Но почему‑то свободно.
Ночью, когда Саша засыпал, уткнувшись носом в подушку, я сидела на кухне, пила горячую воду с лимоном и рисовала на листке свою рискованную затею. Мне все чаще писали женщины, которые знали обо мне только одно: «та самая Лена, что ушла с хорошей должности и не пропала». Они спрашивали: как решиться? как жить, если не держаться обеими руками за кабинеты и премии?
Я поняла, что могу не только отвечать каждому отдельно, но и сделать из этого дело. Обучать тому, чему сама научилась на собственной шкуре: как считать свои силы, как планировать расходы, как зарабатывать руками, головой, а не только сидя до ночи в душной конторе. Я придумала курсы — занятия через сеть для женщин, которые тоже устали быть «удобными». Составила темы, расписание, сделала простую страничку, где честно написала свою историю. Первый набор оказался крошечным, но, когда я увидела в окошках связи первые лица, у меня дрожали руки. Я рассказывала им о том, как мы живем сейчас, о нашем супе из крупы, о том, как страшно, но при этом живо просыпаться без мысли «а вдруг меня сегодня уволят».
Тем временем свекровь начала свою тихую войну.
Сначала это были обычные звонки. Вечером, как только Саша приходил с работы, телефон начинал вибрировать. Саша морщился, но брал трубку. Из динамика доносился знакомый голос, полный упреков:
— Сашенька, я весь день ничего толком не ела, пенсия вся улетает, а ты даже не интересуешься… Твоя жена, конечно, решила, что мы ей чужие люди…
Ночью она стала звонить мне. Голос жалобный, почти шепотом:
— Лена, у меня сердце ноет, я не могу уснуть от переживаний. Разве так поступают с матерью мужа? Ты нас бросила…
Я слушала эти интонации и ясно слышала за ними не боль, а расчет. Стоило мне попытаться сказать о нашей стесненной жизни, как голос становился жестче:
— Не придумывай, ты всегда выберешься, ты же у нас умная. А я? Я что, должна на сухарях сидеть?
Через какое‑то время она подключила соседей и дальних родственников. Мне писали: «Что случилось? Зинаида Петровна говорит, вы ее бросили, она теперь голодает, боится счета за квартиру». На семейных праздниках, куда мы все реже выбирались, вокруг меня образовывалась липкая тишина, как будто я принесла за стол что‑то непристойное.
А потом вскрылась новая правда.
Однажды вечером свекровь явилась к нам без звонка. На пороге — в плаще поверх домашнего платья, с растрепанной прической и пухлым файлом в руках. Ввалилась в прихожую, не разуваясь, задев сумкой по стене.
— Все, — объявила она, — я больше не тяну. Вы довели меня.
Она разложила на нашем шатком столе стопку бумаг. Я увидела яркие логотипы магазинов, договоры на рассрочку, счета за мебель, бытовую технику, одежду. Мелкий шрифт, печати, подписи. Она брала, покупала, подписывала, уверенная, что я, как всегда, все покрою.
— Они звонят, требуют деньги, — причитала она. — Пенсия вся уходит туда, мне жить не на что. Я же брала, зная, что у нас есть ты. Ты же не могла нас бросить, правда? Вот, посмотри, — она ткнула пальцем в один из листков, — здесь совсем чуть‑чуть осталось закрыть. Ты столько лет нам помогала, неужели сейчас пожалеешь?
Саша сидел напротив, побледнев. Я видела, как он по‑детски кусает губу, глядя на эти бумаги. В нем боролись сыновья жалость и взрослая усталость.
— Мама, — попытался он мягко, — но мы сами еле сводим концы с концами…
— А мне что делать? — вскинулась она. — Мне жить на одну жалкую пенсию? Это ты ее послушал, она тебе голову задурила своими «мечтами». Лена, — она повернулась ко мне, — ты же умная женщина. Вернись на нормальную работу. Хоть ненадолго. Закрой всё, а там посмотрим.
Этим «там посмотрим» меня словно ударило. Я уже прожила этот круг «пока», «потерпи», «еще чуть‑чуть» — и знала, что конца у него нет.
Последняя сцена развернулась через неделю. Я согласилась принять всех разом, чтобы больше не растягивать этот театр. В нашей тесной комнате за столом сидели свекровь, сестра Саши с мужем, та самая тетя с дачи, племянница, Саша и я. На плите тихо кипела кастрюля с перловым супом, воздух был густой от запаха капусты и волнения. Я чувствовала, как клей под линолеумом будто размягчается от этого жара.
— Мы пришли поговорить по‑семейному, — начала Зинаида Петровна, сложив руки на груди. — Лена, ты нас загнала в угол. Ты разрушила нашу семью своим упрямством. Кому мы теперь нужны? Родственники шепчутся, что ты нас бросила.
— Лена, — осторожно вступила сестра Саши, — ты же раньше помогала. Ты оплачивала лекарства папе, мой ремонт, Саше обучение… Ты не можешь сейчас просто отвернуться. Подумай о семейном мире.
— Женщина должна жертвовать ради близких, — поддакнула тетя. — Деньги приходят и уходят, а родные — на всю жизнь.
Саша молчал. Я чувствовала его взгляд на своей щеке, как раскаленную монету. Он колебался. Они это знали и давили именно туда.
Когда свекровь в третий раз за вечер произнесла «пенсия уходит в пустоту, а ты сидишь сложа руки», во мне наступила тишина. Не злость — ясность.
Я неспешно встала, подошла к кухонному шкафу, достала свою тетрадь. Толстая, с загнутыми уголками, в клеточку. Положила ее на стол поверх бумаг свекрови.
— Раз уж мы говорим по‑семейному, давайте честно, — сказала я. Голос звучал ровно, даже удивительно спокойно. — Вот здесь я записывала все, чем помогала вам за последние годы. Не для того, чтобы хвастаться. А чтобы самой не забыть, куда уходят мои силы.
Я раскрыла тетрадь.
— Вот, — провела пальцем по строчкам, — лечение Сашиного отца, оплата обследований, лекарства. Здесь — ремонт в вашей комнате, Зинаида Петровна: обои, двери, сантехника. Тут — первый взнос за машину для мужа сестры, чтобы ему было удобнее мотаться на подработки. Здесь — подарки на праздники, которые вы привыкли считать само собой разумеющимися: телефоны, украшения, поездки. Я не записывала мелочи вроде постоянных пакетов продуктов и оплаты ваших счетов за связь. Там тоже набежали десятки тысяч. Я молчу про то, что в вашем доме всегда был полный холодильник, пока мы жили у вас. Вы называли меня «кормильцем» в шутку. Для вас это была шутка, для меня — бессонные ночи и постоянный страх не вытянуть.
Я подняла глаза. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как в трубе журчит вода.
— Я вам помогала, потому что хотела. Потому что любила Сашу и верила, что добро возвращается. Но в какой‑то момент мои помощь и деньги перестали быть жестом любви и превратились в само собой разумеющийся долг. Вы перестали видеть за ними живого человека. Вы видели только кошелек.
— Да как ты смеешь! — попыталась вспыхнуть свекровь, но голос ее дрогнул.
— Смею, — мягко ответила я. — Потому что это моя жизнь. Я не обязана оплачивать ваши покупки «на авось». Я не обязана возвращаться в прежний круг только потому, что вы не умеете жить по средствам. Я больше не кормушка. Кормушка, — я отчетливо произнесла это слово, — закрылась. Навсегда.
«Навсегда» прозвучало в комнате как удар двери. Но для меня это было не порывом злости, а сухим итогом.
— Каждый взрослый отвечает за себя, — продолжила я. — Я отвечаю за наш с Сашей дом, за свое здоровье, за женщин, которые приходят ко мне учиться не бояться менять жизнь. Вы отвечаете за свои решения, за свои покупки, за то, как распоряжаетесь пенсией. Я не брошу вас умирать с голоду, если случится беда, — здесь мой голос все‑таки дрогнул, — но жить дальше так, как раньше, я не буду.
Свекровь прижала платок к глазам и разыграла привычную сцену обиды. Сестра Саши поджала губы, муж ее что‑то пробурчал про «развалила семью». Племянница начертила на телефоне невидимую черту между «нами» и «ими».
Я смотрела не на них. Я смотрела на Сашу.
Он сидел, опустив плечи. Потом вдруг поднялся, обошел стол и встал рядом со мной. Его ладонь легла мне на спину — осторожно, как будто он заново знакомился с этим жестом.
— Мама, — сказал он негромко, — Лена права. Я взрослый мужчина. Я не имею права вешать на нее ваши расходы и свои страхи. Мы будем помогать вам, насколько сможем, но не ценой ее жизни и наших отношений. Больше никакого нажима. Никаких «если не заплатишь — я заболею» и прочего. Я не позволю больше шантажировать нас ни болезнями, ни долгами.
Слово «шантаж» повисло в воздухе, как горький запах лекарства.
Свекровь вскрикнула, будто он ударил ее.
— Значит, ты выбрал жену, да? Значит, мать тебе больше не нужна?
— Я выбрал семью, в которой меня не используют, — тихо ответил он. — И тебя я люблю. Но по‑другому.
В тот вечер часть родни ушла, хлопнув дверью. Кто‑то перестал нам звонить. Кто‑то просто замолчал, занял выжидательную позицию. Зинаида Петровна еще несколько раз устраивала сцены по телефону, но постепенно ее тон стал гаснуть. Ей пришлось столкнуться с тем, чего она всю жизнь боялась: жить на то, что есть.
Она продала дорогие вещи, которые когда‑то брала «до зарплаты Лены», отказалась от лишних удобств, перебралась в меньшую квартиру поближе к рынку, где цены пониже. Начала ходить в магазин с записанной на бумажке суммой и перечнем. Там, в новой тесной кухне с разными по цвету стульями, ее жизнь стала проще и честнее. Больно честнее.
Мои занятия через сеть тем временем потихоньку набирали обороты. С каждой новой группой женщин, которые включали камеры из своих маленьких кухонь и комнат, я чувствовала, как во мне крепнет стержень. Мы говорили не только о деньгах, но и о границах, о вине, о том, как страшно сказать «нет» тем, кто привык брать. Я видела, как в их глазах загорается тот самый огонек, который когда‑то с трудом отыскала в себе сама.
Мы с Сашей жили по‑прежнему скромно: та же однокомнатная на окраине, тот же суп из крупы, та же скамейка в парке. Но в этой скромности больше не было унижения. Появилась устойчивость. Исчез вечный страх, что один чужой звонок лишит меня всего.
Со свекровью мы виделись редко. Пару раз пересекались в гостях у общих знакомых, обменивались вежливыми фразами. В ее голосе оставался лед, но в глазах я стала замечать что‑то новое. Не добро, нет. Скорее осторожное уважение к человеку, которого не удалось сломать.
Как‑то вечером, разбирая старую коробку с документами, я нащупала знакомый твердый переплет. Достала трудовую книжку. Старая обложка, немного потертая по краям, пахла сырым картоном и типографской краской. Я раскрыла ее. Аккуратные записи, печати, даты. «Принята на должность… переведена… по собственному желанию уволена…»
Я водила пальцем по этим строчкам и понимала: я ушла не просто с хорошей должности. Я ушла из мира, где меня ценили до тех пор, пока из меня можно было выжимать. Пока я была удобной, послушной, готовой платить — за родню, за чужие прихоти, за право называться «хорошей».
Теперь я решила кормить прежде всего свою собственную жизнь. Не подарками и показной щедростью, а смыслом, спокойствием и правом говорить «нет», не чувствуя себя чудовищем.
И за эти границы я больше никогда не собиралась извиняться.