Лариса Петровна швырнула половник.
— Опять эти проверяющие! Жрать им давай по-ресторанному, а денег — с гулькин нос!
Она вытерла руки о передник и уставилась в окно кухни. Во дворе детдома пацанва гоняла футбол консервной банкой. Среди них — её Лёшка. Тощий, вечно в штанах с дырками.
— Мам! — в дверях возник сын. — Можно котлету стырить?
— Нельзя. Это детям.
— Я тоже ребёнок.
— Ты мой ребёнок. А это — казённые.
Лёшка скривился и исчез. Лариса знала: через пять минут он притащится снова. Так каждый день. Она работала здесь поваром восемь лет — с тех пор, как мужик съехал к той, «помоложе и повеселее». Оставил квартиру-однушку, пятилетнего сына и долги.
Детдом был рядом с домом. Три остановки на маршрутке или двадцать минут пешком. Удобно. Зарплата — смешная, но стабильная. Кормила Лёшку тем, что с работы таскала. Крупы, масло, иногда мясо из супа выловит. Совесть грызла, но не сильно.
Зинка, её напарница, вкатилась с мешком картошки:
— Петровна, ты видела, кого нам подкинули?
— Кого?
— Девчонку одну. Четырнадцать лет. Из семьи алкашей забрали. Говорят, братьев троих младших сама растила. Теперь их по разным домам раскидали.
— И что?
— Да ничего. Сидит в углу столовой, не ест, не пьёт. Весь день.
Лариса махнула рукой — мол, не первая, не последняя. Но когда разносила обед, увидела её. Юлька. Тонкая, белобрысая, с огромными глазами. Сидела, уставившись в пустую тарелку.
— Ешь, — бросила Лариса. — Остынет.
Девчонка не шелохнулась.
— Я сказала — ешь!
Юлька подняла взгляд:
— А вы мне не мать.
Зал затих. Лариса почувствовала, как что-то в груди сжалось. Развернулась и ушла.
Вечером Лёшка заявил, что голоден. Лариса молча сунула ему бутерброд с колбасой — из детдомовских запасов. Села напротив, закурила.
— Мам, а чего та девка сегодня тебе нагрубила?
— Откуда ты знаешь?
— Все видели. Она всем грубит.
— Заткнись и ешь.
Лёшка жевал, хлюпая носом. Лариса смотрела на него и думала: «Вот он. Сытый, одетый, с матерью. А та? Братьев у неё отобрали. Она, наверное, их кормила этими бутербродами. Из последнего».
Утром на кухне Зинка шептала:
— Петровна, Юлька вчера ночью в кладовку пыталась пробраться. Хлеб хотела стырить. Говорит, братьям передать.
— Какой, на фиг, братьям? Их же в другие дома определили.
— Ну дурёха же. Думает, сбежит, найдёт их.
Лариса резала лук и чувствовала, как слёзы сами катятся. От лука, конечно.
В обед Юлька снова сидела над нетронутой тарелкой. Лариса подошла, плюхнула рядом:
— Слушай, умная. Братьев твоих кормят. В таких же домах, как этот. Может, хуже, может, лучше. Но кормят. А ты сдохнешь с голоду — им легче не станет.
— Вам какое дело?
— Никакого. Просто бесит, когда еда пропадает.
Юлька усмехнулась:
— Да? А сами-то небось тоннами домой таскаете.
Удар был точным. Лариса встала и ушла, чувствуя, как щёки горят.
Через неделю директор вызвала Ларису:
— Петровна, у нас проверка. Из министерства. Накладные не сходятся. Продукты куда-то испаряются.
— Я не брала ничего лишнего!
— Но брали?
Молчание.
— Лариса Петровна, вы понимаете, что это...
— Понимаю! У меня ребёнок! Мне на что его кормить?!
— На зарплату. Как все.
Ей дали две недели на увольнение «по собственному». Лариса пришла домой и рухнула на диван. Лёшка испуганно смотрел из угла:
— Мам, что случилось?
— Ничего. Иди делай уроки.
Она лежала и понимала: всё. Конец. Другой работы не найдёт — возраст, образование. Лёшку кормить нечем будет.
На следующий день на кухне появилась Юлька. Просто зашла, молча начала мыть посуду.
— Ты чего тут делаешь? — огрызнулась Лариса.
— Помогаю.
— Мне не нужна твоя помощь.
— Мне тоже ваша не была нужна. А вы лезли.
Лариса хотела послать её, но вдруг почувствовала, что комок в горле не даёт говорить. Села на табурет.
Юлька вытерла руки:
— Я слышала, вас увольняют. Из-за того, что домой еду таскали.
— И что?
— А то, что я тоже таскала. Для братьев. Думала, если их найду... Дура.
— Дура, — кивнула Лариса.
Они помолчали.
— Знаете, — Юлька села рядом, — когда мои алкаши дрыхли, я младших кормила. Что найду — то и давала. Хлеб сухой, макароны. Они ели и не жаловались. Потому что я рядом была. А сейчас... Они там одни. Без меня.
Лариса обняла её. Просто так. Молча.
— Слушай, — сказала она, — нас обеих скоро выпрут отсюда. Меня — за воровство, тебя — за побеги. Давай хоть сейчас сделаем что-то правильное.
— Что?
— Наварим супа. Для всех. Нормального. Не из гнилой картошки, а из той, что для проверяющих откладывали.
В тот вечер столовая пахла так, что дети сбежались сами. Борщ с мясом, котлеты, компот из сухофруктов. Лариса разливала, Юлька разносила. Обе молчали.
Директор появилась под конец ужина. Посмотрела на опустевшие кастрюли, на счастливые детские лица.
— Петровна. Откуда продукты?
— Из кладовки. Той, что для комиссии.
— Вы понимаете...
— Понимаю. Завтра не приду.
Дома Лёшка набросился на неё с вопросами. Лариса коротко объяснила. Он помолчал, потом сказал:
— А я могу ей передать что-нибудь? Той девчонке?
— Кому — Юльке?
— Ага. У меня есть плеер старый. Может, ей музыку послушать... чтоб не так тоскливо.
Лариса обняла сына.
На следующий день её действительно не взяли на работу. Но когда она шла мимо детдома, Юлька выбежала во двор. Помахала рукой. Лариса помахала в ответ.
Дома она нашла объявление — требуется повар в школьную столовую. Зарплата маленькая. Но стабильная.
Она набрала номер.