Аромат тушёной курицы с розмарином медленно расползался по квартире, цепляясь за гладкие поверхности шкафов-купе и смешиваясь с запахом дорогого паркета. Даша помешивала соус, вслушиваясь в тишину. Каждый вечер этот звук — ложка о керамику — был её молитвой, ритуалом, который должен был вернуть всё на круги своя. Сегодня переговоры у Артёма были особенно важными. Она знала это по сжатым уголкам его губ утром, по тому, как он, не целуя, лишь кивнул, выходя из дома. Она приготовила его любимое блюдо, надела ту самую синюю блузку, что он когда-то назвал «очень к лицу». Она пыталась воссоздать картинку из журнала про счастливую жизнь, которую он однажды оставил на столе, обведя красным маркером фразу «идеальный тыл успешного мужчины».
Звонок в дверь прозвучал не как обычно — два коротких, бодрых гудка, а один протяжный и усталый. Сердце ёкнуло. Даша вытерла руки, сгладила непослушную прядь волос.
Артём вошёл, не поднимая глаз. Его дорогой портфель, подарок за прошлую успешную сделку, он швырнул на консоль так, что та задрожала. Галстук был ослаблен, но лицо было затянуто в такую тугую маску напряжения, что, казалось, вот-вот лопнет кожа.
— Как прошло? — тихо спросила Даша, помогая ему снять пальто.
От него пахло не улицей, а затхлым воздухом переговорок и чужими духами.
— Как прошло, как прошло… — сквозь зубы проворчал он, проходя в гостиную. — Блестяще. Просто фантастически. Весь проект к чёрту. В трубу. Два месяца работы на ветер.
Он плюхнулся в диван, закрыл глаза. Даша осторожно села рядом, положила руку ему на плечо.
— Арём, милый, это же не конец света. Ты столько всего…
— Не конец света? — он резко открыл глаза, и в них не было ничего знакомого. Только холодная, колкая усталость. — Для тебя, может, и нет. Твоя вселенная вращается вокруг того, чтобы этот проклятый соус не пригорел. А у меня там реальный мир, Дарья. Жестокий. Где косяков не прощают.
Он отстранился от её руки, встал, прошёлся к окну, за которым уже зажигались огни города — чужого, равнодушного.
— Ужин почти готов, — сказала она, чувствуя, как уют вечера рассыпается, как песок сквозь пальцы.
— Не голоден.
— Но я старалась… розмарин, помнишь, ты любишь…
— Что я люблю? — он обернулся. Его взгляд скользнул по ней, по столу, по вазе на камине — старой, фарфоровой, единственной, что осталось от её матери. — Я люблю, когда всё идёт по плану. Люблю, когда меня уважают. Лючу, когда меня не подводят. А что я вижу здесь? Полупустую квартиру, потому что ты опять отложила ремонт в спальне. Ужин из трёх блюд, когда я просил просто не мешать. И этот вечный… этот вечный взгляд жертвы. Словно мир тебе что-то должен.
Слова били, как камни. Даша вжалась в спинку дивана.
— Я просто хотела поддержать…
— Поддержать? — он фыркнул. — Твоя поддержка — это тишина и кивание. А мне нужна была жена, которая может блеснуть в разговоре с партнёрами. Которая не тушеется, когда её спрашивают о чём-то, кроме рецептов и погоды. Которая своим видом, своими связями, своим… своим духом говорит: «За этим мужчиной стоит сила». А что стоит за мной?
Он подошёл ближе, и его тень накрыла её.
— За мной стоит тишина, Дарья. Пустота. И твой отец, который сбежал при первой же возможности, бросив семью. Гены, что ли? Неудачников?
Даша вскочила, будто её ударили по лицу. Воздух перестал поступать в лёгкие.
— Не смей… Не смей говорить про отца. Ты ничего не знаешь.
— Знаю! — крикнул он, теряя последние остатки контроля. — Знаю, что он сбежал от ответственности. И я вижу то же самое в тебе. Каждый месяц — эти надежды и эти слёзы. Мы не можем иметь детей, Дарья! Пора смириться. Но нет, ты продолжаешь ныть и тянуть меня на дно своим пораженчеством. Мне нужно двигаться вперёд, а ты — гиря на ноге!
Она отступила назад, к камину. Слёзы застилали глаза, и мир поплыл размытыми пятнами. Она почувствовала за спиной холодный фарфор вазы. Мамина ваза. Та самая, что пережила развал Союза, переезд, смерть хозяйки. Она схватилась за неё, ища опоры.
— Я гиря? — её голос сорвался на шёпот. — Я, которая годами слушала твои планы, отложила свою работу, чтобы ты мог «лететь»? Я, которая вытирала твой пот со лба после каждого «успеха», который всегда оказывался лишь ступенькой к следующему, ещё более недостижимому?
— Не достижимому для тебя! — парировал он. — Ты никогда не поймёшь, каково это — рваться из грязи, бояться снова оказаться на дне. Тебе нужна стабильность, болото! А мне — вершина!
Он махнул рукой в ярости, и его локоть задел край её синей блузки. Она отпрянула. И ваза, та самая старая, неуклюжая, прекрасная ваза, выскользнула из её дрожащих рук.
Время замедлилось. Она увидела, как она поворачивается в воздухе, как на её боку блик света играет на позолоте краёв. Услышала не крик, а собственное сердце, готовое разорваться.
Звон.
Громкий, пронзительный, безнадёжный. Тысячи осколков, рассыпавшихся по тёмному паркету, как звёзды, упавшие с неба и разбившиеся вдребезги.
Тишина, наступившая после, была страшнее любого крика.
Даша стояла, не дыша, глядя на осколки, в которых отражались обрывки света и её собственное искажённое лицо. Всё, что осталось от мамы. Последняя нить.
И тогда раздался его голос. Спокойный, ледяной, обточенный, как один из этих осколков.
— Всё. Хватит. Собирай манатки и вали из моего дома.
Она медленно подняла на него глаза.
— Я устал, — продолжил он, и в его словах не было ни капли горячности, только окончательность. — Я устал тащить на себе твоё вечное пораженчество, твои слёзы, твой страх перед жизнью. Вали. Пока я не передумал и не выставил тебя в чём есть.
Он повернулся и ушёл в спальню, хлопнув дверью.
Даша не помнила, как спустилась на кухню, как взяла старую спортивную сумку. Руки действовали сами: несколько футболок, нижнее бельё, тёплый свитер. Косметичка. Паспорт. Она двигалась как автомат, её мысли были густым, непроницаемым туманом. Лишь в прихожей, надевая пальто, она засунула руку в карман и почувствовала шершавую бумагу.
Вытащила. Дешёвый конверт, помятый по дороге из почтового ящика. Штемпель города, название которого она не узнала. Дата — три дня назад. В правом углу — печать, фамилия нотариуса.
Инстинктивно, не думая, она разорвала край. Лист бумаги, официальный бланк. Слова прыгали перед глазами, не желая складываться в смысл: «… в связи с кончиной Сергея Петровича Волкова… Ваше присутствие… завещание…»
Отец. Он умер. И оставил что-то ей. Той, которую не видел двадцать лет.
Из спальни донёсся звук включённого телевизора. Громкий, равнодушный смех за кадром.
Даша сунула письмо обратно в карман, взяла сумку, открыла входную дверь. Холодный воздух коридора ударил в лицо. Она обернулась, бросив последний взгляд на осколки на полу, на свет из-под двери спальни.
Прошлое было разбито вдребезги. Будущее лежало в виде помятого конверта в кармане старого пальто.Она вышла и тихо прикрыла дверь, не услышав щелчка замка. Её мысли прояснились до ледяной, единственной ясности: «Продержаться. Только бы дожить до завтра».
Номер в гостинице «Путь» пах старым ковром, дешёвым освежителем воздуха и тоской. Даша сидела на краю жёсткой кровати, не решаясь включить свет. Синее пальто, то самое, в кармане которого нашлось письмо, было сброшено на единственный стул. Спортивная сумка стояла у ног, туго набитая, как чужой чемодан. Тишина здесь была иной — не домашней, пугающей возможностью крика, а гулкой, чужой и бесконечно одинокой. Она боялась пошевелиться, боялась, что движение размоет тот ледяной панцирь, который позволил ей добраться сюда, сесть в автобус, молча протянуть деньги кондуктору.
В ушах всё ещё звенело. Не от крика, а от того последнего, сокрушительного звона фарфора. Закрыв глаза, она видела осколки. И его лицо. Не злое, а... уставшее. Окончательно уставшее от неё. Словно она была тяжёлой, неудобной ношей, от которой он наконец решил избавиться.
Пальцы сами нащупали в кармане помятый конверт. Она вытащила его, долго смотрела на свой адрес, написанный чётким, безличным почерком. Контора нотариуса «Кравченко и партнёры». Город Сосновка. Откуда-то из глубин памяти всплыло смутное воспоминание — открытка с ёлкой, пришедшая много лет назад от бабушки, отцовской мамы. Кажется, оттуда.
Она вскрыла конверт. Лист официальной бумаги и второе, в простом белом конверте, без марки, подписанное дрожащей рукой: «Доченьке».
Сначала она прочла официальное.
«Уважаемая Дарья Сергеевна Волкова! Настоящим извещаем Вас...»
Слова «кончина», «завещание», «наследственное имущество» прыгали перед глазами. Она прошлась по ним взглядом несколько раз, пока смысл не сложился в тяжелённый, неудобный камень.
Отец умер. Сергей Петрович Волков. Тот, чьё лицо в её памяти стёрлось, остались лишь обрывки: запах табака и краски, смех, громкий, срывающийся на кашель, и хлопающая дверь в тот последний день. Ей было восемнадцать. Он ушёл, сказав что-то маме о «духоте», о том, что «задохнётся». Больше она его не видела. Не хотела. Ненавидела долго и беспощно, обвиняя в маминой ранней седине, в её тихой грусти, в собственной неуверенности, будто предательство отца было клеймом на её судьбе.
И вот теперь он, с того света, протягивал руку. Не деньги. Согласно бумаге, он оставлял ей «в порядке наследования по завещанию»: земельный участок с жилым домом (дачей) в посёлке Речной и «движимое имущество, находящееся в указанном доме, в том числе предметы обстановки, библиотеку и содержимое мастерской».
Мастерской. Значит, он так и не бросил рисовать.
А внизу, отдельным пунктом, было прописано условие: «Для вступления в полные права наследница обязана лично прожить в указанном жилом доме непрерывно в течение тридцати календарных дней с момента первого посещения. Нарушение данного условия влечёт переход прав на имущество к следующему наследнику по закону».
Тридцать дней. Что за абсурд? Какие игры? Он и после смерти пытался контролировать, диктовать условия?
Дрожащими руками она вскрыла второй конверт. Листок в клетку, вырванный из альбома. Тот самый дрожащий, стариковский почерк.
«Доченька Даша. Если ты читаешь это, значит, я уже ничего не смогу объяснить лично. Прости за всё. За все двадцать лет молчания. Это была не гордость. Было стыдно. Я ничего не добился. Не стал тем, кем мечтал. Не смог дать тебе ничего, кроме фамилии и, наверное, своих несчастных генов мечтателя. Дом в Речном — это всё, что у меня есть. Вернее, было. Он старый, запущенный. Но место там... особенное. Тихое. Я хотел, чтобы ты побыла там. Хотя бы месяц. Поняла, может быть, от чего я сбежал тогда. И куда. Не для оправдания. Для понимания. Если захочешь продать — твоё право. Но сначала поживи. Тридцать дней. Это моя последняя просьба. Папа».
Слеза упала на бумагу, размыла синие чернила слова «несчастных генов». Те же слова, что бросил сегодня Артём. «Гены неудачников». Эхо, преследующее её по жизни.
Её сжало от острой, свинцовой жалости. Не к отцу. К себе. К той девочке, которая ждала у окна, к женщине, которая поверила, что её предназначение — быть «тылом». И к этому старику, который одиноко умирал в каком-то старом доме, виня себя в том, что не добился успеха в глазах мира.
Она не заметила, как заснула, одетая, поверх одеяла. Разбудил вибрирующий в тишине телефон. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло — Артём? Но нет, он бы звонил со своего.
— Алло? — голос её был сиплым от сна и слёз.
— Дашенька? Сестра, это ты? — Голос в трубке был сладким, нарочито тёплым, но в его глубине слышалось знакомое, едкое шипение. Лена. Младшая сестра, с которой они не виделись пять лет, с маминых похорон. С тех пор Лена сделала «карьеру» в сфере сетевого маркетинга и общалась с роднёй только по поводу срочных денежных вопросов.
— Лена, — сухо отозвалась Даша, садясь на кровати. — Откуда номер?
— Ой, да я у тетки Лиды выпросила, бедолага переживает за тебя! — Лена говорила быстро, словно заученную скороговорку. — Слушай, я, в общем, знаю. Про папу. Мне тоже письмо пришло. Ну, я-то, конечно, не основная наследница, он меня, видно, не очень жаловал. Но как законная дочь имею право на обязательную долю, это я уже узнала. Но я не об этом!
Даша стиснула телефон. Сердце заколотилось с неприятной, тревожной силой.
— О чём ты, Лена?
— Даш, будь умницей, не упрямься. Я всё знаю. Этот дом в Речном — он же развалюха! Там же вложения нужны космические! Тебе он на фиг не упёрся. У тебя своих проблем, говорят, выше крыши. — Лена сделала паузу, давая понять, что «говорят» — это важный источник. — Я тебе предлагаю цивильно. Ты отказываешься от этой развалюхи в мою пользу, а я тебе... я тебе хорошие деньги дам. Наличными. Сразу. Тебе же сейчас на жизнь нужно, на съёмную конуру? А я там участок присмотрела рядом, объединю, построюсь. Все в шоколаде.
Расчёт был голым, циничным и таким ленинским. Даша почувствовала, как та самая свинцовая жалость закипает, превращаясь в ярость.
— Тебе нотариус сказал про условие? Про тридцать дней? — спросила Даша, и её собственный голос прозвучал холодно и чужо.
— Ну, эта блажь... — засопела Лена. — Это можно оспорить! Наймём адвоката, скажем, что давление! Ты же не собираешься в этой развалюхе месяц торчать? Ты с ума сошла? Там же медведи по улицам ходят!
— Я ни от чего не отказываюсь, — чётко сказала Даша. — И не собираюсь ничего оспаривать. Папа просил пожить. Я поживу.
В трубке воцарилась тишина, сладкий налёт мгновенно испарился.
— Ах, вот как? — голос Лены стал тонким и острым, как лезвие. — Нашла, значит, где проявить характер? Ну да, ты же всегда папина дочка была. Любимица. Сидишь теперь на развалинах, как принцесса на руинах. Ну смотри, Даш. Чтобы потом не приползла ко мне с протянутой рукой. Предложение стоит неделю.
Связь прервалась.
Даша опустила телефон. Руки дрожали, но внутри что-то кристаллизовалось. Твёрдое и решительное. «Не позволю, — подумала она, глядя в потёртые обои гостиничного номера. — Ни ему, ни ей. Не позволю распоряжаться тем, что сейчас принадлежит только мне и тому старику с дрожащими руками».
Она собралась быстро. На следующий день, после короткой, деловой встречи у нотариуса в Сосновке, где ей вручили ключи и подтвердили условие, она села на попутную грузовую машину, направлявшуюся в сторону посёлка Речной.
Дорога была ухабистой. Дача, как выяснилось, стояла на отшибе. Когда машина уехала, оставив её одну с сумкой на проселочной дороге, Даша замерла.
Перед ней, за покосившимся забором из штакетника, стоял не дом, а его тень. Двухэтажный, когда-то, видимо, голубой, сейчас облезлый скелет с пустыми глазницами окон. Крыша над верандом провалилась. Заросли крапивы и лопухов доходили до поясницы. Запах сырой земли, прелой листвы и чего-то давно забытого.
Но над домом, над всей этой глушью, было огромное, чистое небо. И тишина. Не гулкая, как в гостинице, а глубокая, бархатная, нарушаемая лишь шелестом листьев и далёкой птичьей трелью. Та самая тишина, про которую писал отец. Та самая, от которой, возможно, он и сбежал когда-то, испугавшись её всепоглощающего спокойствия.
Сжав ключ в кулаке, так что металл впился в ладонь, Даша отворила скрипучую калитку и сделала первый шаг на свою новую, непрошеную, но единственно оставшуюся территорию.
Неделя пролетела в странном, почти болезненном напряжении. Даша не столько жила, сколько отвоёвывала пространство у запустения. Она вымела тонны пыли и паутины из комнат, выбросила сгнившие половицы с веранды, прочистила забитую печную трубу. Работала до изнеможения, до боли в мышцах, которые не знали такой нагрузки никогда. Физическая усталость была благословением — она не оставляла сил на душевную боль, на разбор прошлого. Только действие: скрести, мыть, тащить, жечь в костре горы мусора.
За это время она изучила дом. Первый этаж — кухня с огромной русской печью, закопчённая гостиная и та самая мастерская. Второй — две маленькие спальни под самой крышей. В мастерской она нашла его. Не отца — его следы. Мольберты, засохшие тюбики краски, холсты, прислонённые к стене лицом внутрь. Она не решалась их развернуть. Боялась увидеть что-то, что заставит жалеть, понять, простить. Пока она просто накрыла всё старыми простынями.
На пятый день она обнаружила в сарае старый, но исправный генератор и запас солярки. Свет стал её первой победой над темнотой. На седьмой день она впервые растопила печь. Запах горящих дров и тепла, идущего от кирпичей, стал первым ощущением дома, а не крепости.
Именно в этот вечер, сидя на скрипучем табурете у потрескивающей печи и помешивая тушёную в котелке картошку, она услышала звук мотора. Редкий здесь звук. Не грузовик, а легковая машина. Она замерла. Из окна, сквозь щель в занавеске из старой ткани, увидела фары. Они выхватили из темноты покосившийся забор, крапиву и силуэт «Лады Приоры» немолодого, но начищенного до блеска. Не местная машина.
Дверь открылась. Из неё вышел Артём.
Он выглядел незнакомым. Не в своём обычном деловом костюме, а в дорогих, «походных» штанах и куртке из той же серии, будто собрался не на заброшенную дачу, а в эко-лофт на природе. В руках он держал огромный, нелепый в этой обстановке букет роз, обёрнутый в сияющую плёнку. Он неуверенно прошёл к калитке, попытался открыть её, но она, как всегда, заела. Он дёрнул сильнее, и скрип прозвучал как выстрел в тишине.
Даша не двинулась с места. Сердце колотилось где-то в горле. Она наблюдала, как он, наконец, протиснулся внутрь, осторожно ступая по тропинке, которую она ещё не расчистила, и подошёл к двери.
Стук. Не твёрдый и уверенный, каким был всегда в их квартире, а какое-то время, почти робкий.
— Дарья? Ты там?
Она медленно встала, откинула щеколду и открыла дверь. Они стояли друг напротив друга в прямоугольнике жёлтого света. Он пах дорогим парфюмом и автомобильным освежителем. Она — дымом, мылом и сосновой смолой.
— Артём, — произнесла она ровно, не впуская его внутрь.
Он сразу же протянул цветы. Розы были ярко-алые, искусственные в своей совершенности.
— Я… я привёз тебе. — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой. Его глаза скользнули по ней, по проёму двери, оценивающе заглянули в сени. — Боже, Дарь, ты здесь одна? В этой… в этой руине?
— Это мой дом, — просто сказала она, не принимая букет.
Он опустил руку, цветы безвольно повисли.
— Можно войти? Поговорить. Нормально.
Она молча отступила, пропуская его. Он вошёл, огляделся. Его взгляд — профессиональный взгляд человека, считающего стоимость ремонта, — пробежал по голым стенам, потрескавшейся печи, грубо сколоченному столу.
— Ужас, — вырвалось у него шёпотом. — Просто ужас. Ты здесь неделю?
— Да. Садись, если хочешь.
Он сдул пыль с табурета и осторожно присел на край. Поставил букет на пол. Даша вернулась к печи, продолжая мешать картошку. Молчание висело между ними, густое и неловкое.
— Дарья, слушай, — начал он, и голос его принял тот деловой, убеждающий тон, который он использовал на совещаниях. — Я приехал, чтобы… чтобы извиниться. Последние дни я много думал. Очень много. Я был не прав. Нервы, работа, этот провал проекта… Я сорвался. Сказал ужасные вещи. Прости меня.
Он делал паузы, глядя на неё, ожидая реакции. Она просто смотрела на пламя в топке.
— Я понимаю, что причинил тебе боль. И я хочу это исправить. Мы же семья. Мы — команда. И сейчас, я вижу, сама судьба даёт нам шанс всё наладить.
Вот оно. Даша медленно повернулась к нему.
— Какой шанс, Артём?
— Ну как какой! — он оживился, его голос приобрёл уверенность. — Это наследство! Да, дом в запустении, но я уже посмотрел кадастровые карты. Земля здесь! Перспективная! Район развивается. Мы можем не просто продать это — мы можем продать это очень дорого. Или… или вложить в ремонт, сделать элитный гостевой дом. Я уже продумал схему! Берём кредит под залог этой самой земли, быстро делаем минимальный ремонт, находим инвестора…
Он говорил быстро, с горящими глазами, рисуя в воздухе цифры и проекты. Он говорил «мы», но в каждом слове слышалось «я». «Я продумал», «я найду», «я продам».
— …и мы купим наконец ту квартиру в «Северных высотах», о которой ты мечтала, — закончил он, снова пытаясь улыбнуться.
Даша почувствовала, как холодная ясность разливается по всему телу. Она отставила котелок, вытерла руки о старую тряпку.
— Я никогда не мечтала о квартире в «Северных высотах», Артём. Это ты мечтал. Ты хотел там жить, чтобы тебя видели.
— Ну, детали! — махнул он рукой. — Главное — возможности! Мы можем вырваться вперёд! Начать новую жизнь. Оставь эту затею с месяцем, это же блажь какого-то старика. Завтра же едем к нотариусу, начинаем оформлять продажу. Я уже навёл справки, есть покупатель…
— Какой покупатель? — тихо перебила она.
Он на секунду смутился.
— Ну, один знакомый… девелопер. Он готов быстро рассчитаться. Нам же нужны живые деньги, Дарья. Чтобы встать на ноги.
— Чтобы ты встал на ноги, — поправила она. — Чтобы закрыть дыры от того провального проекта. Чтобы выплатить ипотеку за ту квартиру, из которой ты меня выгнал.
Он побледнел. Игра в раскаяние дала трещину.
— Кто тебе наговорил? Лена? Не слушай её, она…
— Мне всё равно, кто сказал, — голос Даши оставался спокойным, но в нём зазвучала сталь. — Я вижу, Артём. Я вижу, как ты смотришь на этот дом. Ты не видишь стен, ты видишь стоимость квадратного метра. Ты не видишь печь, ты видишь статью расходов на демонтаж. Ты привёз цветы не мне. Ты привёз их будущей сделке.
Он вскочил, табурет с грохотом упал назад.
— Да что с тобой не так?! — закричал он, сбрасывая маску. — Я предлагаю тебе выход! Шанс вернуть всё! А ты стоишь тут, вся в саже, и важничаешь! Ты что, всерьёз думаешь, что эта развалюха тебе дороже нашей жизни? Дороже нашего будущего?
— Какого будущего, Артём? — её голос вдруг сорвался, в нём прорвалась накопленная боль. — Будущего, где я — тихий, удобный фон для твоего успеха? Будущего, где каждый мой промах — это пятно на твоей репутации? Где мои слёзы — это признак слабости, мешающей тебе «лететь»? Ты выгнал меня, Артём. Ты сказал «собирай манатки и вали». И я ушла. И вот теперь, когда ты узнал, что у меня появилось что-то, что можно конвертировать в твой успех, ты приезжаешь с цветами и разговорами о команде.
Она сделала шаг к нему, глядя прямо в глаза, в которых теперь бушевала лишь злость и раздражение.
— Ответь мне честно, глядя мне в глаза. Артём, ты считаешь квадратные метры или годы, которые мы прожили?
Он замолчал. Его лицо исказила гримаса презрения. Он больше не пытался казаться.
— Годы… — он фыркнул. — Какие годы? Годы ожидания, что ты станешь другим? Сильнее? Ярче? Ты не изменилась, Дарья. Ты просто сменила декорации. Вместо уютной квартиры — заросшая развалюха. Суть та же. Ты — болото. А я устал тонуть.
Он резко повернулся, пнул упавший табурет. Букет роз лежал на грязном полу, будто забытый атрибут неудавшегося спектакля.
— Одумайся, — бросил он на пороге, уже не оборачиваясь. — Без меня ты здесь пропадёшь. И тогда не приползай.
Он вышел, хлопнув дверью. Через мгновение услышала рёв мотора, фары резко развернулись и исчезли в темноте.
Даша стояла неподвижно. В горле стоял ком, но слёз не было. Был лишь холод. И странное, горькое облегчение. Маска сорвана. Игра окончена.
Она подошла, подняла с пола букет. Плёнка блестела в свете лампочки. Она отнесла его к печке, открыла дверцу топки и швырнула розы в огонь. Пламя с жадным шипом охватило лепестки, они почернели, свернулись, испуская сладкий, приторный запах гари.
Она закрыла топку. В доме снова пахло дровами, картошкой и неподдельной, тяжёлой, но своей правдой.
Тишина после отъезда Артёма была особенной. Она не давила, а обволакивала, как целебная грязь. Даша поняла, что ждала этого — окончательного разрыва, последнего аккорда, после которого можно было перестать оглядываться. Она подошла к окну и долго смотрела в чёрный квадрат ночи, пока отражение её лица не слилось с темнотой, и она не увидела за стеклом лишь звёзды.
На следующее утро она проснулась с необычайной ясностью. Солнце пробивалось сквозь пыльное стекло, освещая облако мошкары. Она составила в уме план. Не план побега или выживания, а план обустройства. Её план.
Работа началась с мастерской. Больше нельзя было откладывать. Она сняла простыни с холстов, осторожно, один за другим, развернула их. Большинство были незаконченными этюдами: тот самый заросший сад, река в тумане, ветка яблони. Но на одном, самом большом, было лицо. Молодой женщины с мягкими, печальными глазами и тёмной косой, уложенной венцом вокруг головы. Мама. Её молодость, которую Даша почти не помнила. Отец писал её с такой нежностью и такой тоской, что дыхание перехватило. Он любил её. И всё равно ушёл.
За мольбертом, в ящике с кистями, она нашла потрёпанные тетради в клеёнчатых переплётах. Дневники.
Первые страницы были исписаны бурным, энергичным почерком юноши: «Мечтаю о большой выставке!», «Краски — это дыханье!». Потом, с годами, почерк становился неровнее, появлялись пятна от чая, пепла. Записи о редких продажах на ярмарках, о непонимании соседей («опять ты со своими мазнёй»), о тоске по городу и одновременно страхе перед ним. И о семье.
«Маргарита (так звали маму) опять плакала. Говорит, я разрушаю ей жизнь. Что все соседки уже по два телевизора купили, а мы дыру в полу ковром прикрываем. А я не могу. Не могу пойти на завод и стать как все. У меня внутри всё замирает при одной мысли».
«Дашка нарисовала сегодня кошку. Удивительное чувство цвета. Сказал ей. Она так засияла... А Рита отругала: «Не путай ребёнку голову, художником не прокормишься». Погасла в её глазах искра. Как будто я задул свечу».
«Духота. Всё чаще ловлю себя на мысли, что смотрю на них как на чужую семью. На жену, которая боится, и на дочь, которая копирует её страх. Я стал для них источником тревоги. Может, если я уйду... Может, им станет легче? Хотя бы материально. А я... я хоть глотну этого проклятого воздуха свободы, даже если он окажется ядовитым».
Даша читала, сидя на полу среди паутины и стружек, и слёзы капали на пожелтевшие страницы. Она всегда думала, что он сбежал к другой жизни, к успеху, который не сложился. А он сбежал от себя. Вернее, пытался спасти в себе то, что считал сутью. И погубил всё остальное. Его уход не был предательством из-за жажды денег. Это была паническая попытка выжить духовно, обернувшаяся гибелью для семьи. Он был слабым. Не злым. Слабым и запутавшимся. Как и она сама, которая годами пыталась быть не собой, а «правильной женой».
Она закрыла тетрадь, прижала её к груди. Впервые за двадцать лет ненависть к отцу дрогнула, уступая место горькому, щемящему пониманию. Он просил её пожить здесь не для того, чтобы оправдаться. А чтобы она, возможно, поняла эту разницу между «сбежать от» и «убежать к». И не повторила его ошибку, застыв в роли жертвы.
Это осознание придало ей странных сил. Она взяла в руки скребок и подошла к самой сырой стене в гостиной, где обои отходили пузырями. Нужно было всё содрать, просушить, понять масштаб бедствия. Она с силой вонзила скребок под край обоев, и они с хрустящим, влажным звуком поползли вниз. Под ними открылась не штукатурка, а ещё один слой — старые советские обои с бледными ромашками. А под ними — стена, испещрённая карандашными набросками. Детская рука. Кривые домики, солнце с лучиками, семья: папа, мама, две девочки — одна побольше, другая маленькая. Подпись корявым почерком: «Даша, 7 лет».
Она опустилась на колени, проводя пальцами по выцветшим линиям. Она это рисовала. В том далёком, другом лете, когда семья ещё была цела, а этот дом пахёл пирогами и краской.
В этот момент снаружи раздался резкий, нетерпеливый гудок. Не один, а несколько, настойчивых. Даша вздрогнула, оторвавшись от стены. Через окно она увидела не «Ладу», а ярко-оранжевый кроссовер, который грубо втиснулся в калитку, помяв ещё одну штакетину. Из машины вышла Лена. Не одна. С ней был сухопарый мужчина в очках и с кожаной папкой под мышкой. Лена была одета в кричащий спортивный костюм, её лицо выражало деловую озабоченность.
Даша, всё ещё в старых рабочих штанах, с руками в известковой пыли, вышла на крыльцо, перекрывая вход.
— Даш, здравствуй! — Лена бросила на неё быстрый, оценивающий взгляд, от кончиков грязных волос до стоптанных сапог. На её лице промелькнуло удовлетворение. — Я не одна, как видишь. Это Михаил Игоревич, представитель органов опеки и попечительства нашего района. У нас небольшое дело.
Мужчина кивнул, не пытаясь улыбнуться.
— Здравствуйте, Дарья Сергеевна. Поступило заявление. Обеспокоенность вашим… текущим положением. Проживание в аварийном помещении, без нормальных условий. Как наследника, вас могут признать неспособным надлежащим образом управлять имуществом, что ущемляет права других потенциальных наследников, — он откашлялся, глядя куда-то мимо неё, в глубь сеней.
Лена сделала шаг вперёд, сладкая улыбка не сходила с её лица.
— Даш, не пугайся. Я же за тебя переживаю! Живёшь тут одна, в такой развалюхе… кто знает, что у тебя на душе после всего стресса. Это же ненормально. Михаил Игоревич просто проведёт осмотр, составит акт. Для твоей же пользы. Если признают, что дом нежилой и опасный, условие отца можно будет оспорить быстрее, и мы сможем заняться продажей без этих дурацких тридцати дней.
У Даши похолодело внутри. Но не от страха. От леденящей, чистой ярости. Она вспомнила вчерашний визит Артёма и его слова про «оспаривание». Так вот как они собираются действовать. Объединились? Или Лена просто действовала в своём стиле?
— На каком основании вы проводите осмотр? — спросила Даша, и её голос прозвучал ровно и твёрдо, как никогда. Она не двинулась с места, продолжая блокировать вход.
— На основании заявления вашей сестры, как близкой родственницы, выражающей обеспокоенность вашим психическим состоянием и условиями проживания, — отчеканил Михаил Игоревич, слегка выпрямившись.
— Моё психическое состояние в порядке, — сказала Даша. — А условия проживания я улучшаю. Это мой дом, и я им занимаюсь. Вы имеете право на осмотр только по решению суда или с моего разрешения. У вас есть решение суда?
Мужчина слегка растерялся, покраснел.
— Ну, я… мы действуем в рамках профилактического визита. Чтобы не доводить до суда.
— Я не разрешаю вам входить в мой дом, — чётко сказала Даша. — Ваш профилактический визит окончен. А ты, Лена, — она перевела взгляд на сестру, — можешь не беспокоиться о моей душе. Позаботься лучше о своей. Папаша наш был эгоист, говоришь? Может, он просто не выдержал того, что его любовь и его слабость меряли деньгами и сплетнями? Я не собираюсь профанировать его последний подарок. И тем более — делить его с тобой.
Лена побледнела, сладкая маска разлетелась в клочья.
— Ты! Ты не в себе! Ты сама не понимаешь, что говоришь! Ты тут с ума сойдёшь одна, и что тогда? Дом развалится, землю отберут за долги! Я предлагаю цивильный выход!
— Твой «цивильный выход» — это украсть у меня то немногое, что у меня осталось, — холодно парировала Даша. — Уходи, Лена. И больше не приезжай с такими «гостями».
Она сделала шаг вперёд, и её осанка, покрытая пылью, но не сломленная, заставила пару отступить к машине. Михаил Игоревич что-то буркнул про «неадекватное поведение» и «будем разбираться иначе», сунулся на пассажирское сиденье.
Лена, уже сидя за рулём, высунулась в окно. Её глаза были полы ненависти.
— Сгниёшь тут, дура! И помни, ты сама всё выбрала!
Кроссовер рванул с места, выезжая, он оторвал ещё одну доску от забора.
Даша стояла на крыльце, слушая, как звук мотора растворяется в лесной тишине. Дрожь в коленях появилась только сейчас, когда всё кончилось. Она обернулась, взглянула на свой дом — развалюху, крепость, наследство, проклятие, спасение.
Она вошла внутрь, подошла к стене с детским рисунком. Погладила нарисованные карандашные фигурки. Затем взяла скребок и с новой, яростной решимостью принялась сдирать старые обои. Не чтобы уничтожить, а чтобы очистить, чтобы добраться до основы. Чтобы увидеть, что скрывается под слоями прошлого, и решить, что делать с этим дальше. Одна. Но не беспомощная.
Три дня после визита Лены прошли в лихорадочной работе. Даша словно пыталась физическим трудом смыть с себя остатки той грязной, липкой сцены. Она не просто сдирала обои — она скребла стены до кирпича, выносила мусор тачками, расчищала дорожку к колодцу. Руки покрылись мозолями и царапинами, спина ныла так, что по ночам она не могла найти удобного положения. Но это была честная боль, следствие усилия, а не унижения.
Она развесила на верёвке выстиранные и вымороженные на зимнем воздухе занавески, подклеила форточки, нашла в сарае банку олифы и начала обрабатывать рассохшиеся рамы. Дом постепенно переставал быть склепом. В нём появлялся ритм: утром — топка печи, завтрак, работа до обеда; после обеда — прогулка к реке за водой, чтение отцовских дневников у огня, ранний отход ко сну. Телефон она выключила на второй день, закопав его на дно сумки. Единственной связью с миром оставалось радио на батарейках, ловившее одну-единственную станцию с советскими песнями.
Поэтому, когда в один из таких тихих послеобеденных часов, когда она колола дрова на заднем дворе, она услышала приглушённый мужской голос: «Дарья Сергеевна?», — первым чувством было не удивление, а глухое раздражение. Опять.
Она обернулась, топор ещё в руке. У калитки стоял незнакомый мужчина. Лет сорока пяти, в добротном, но не новом пуховике, лицо усталое, интеллигентное, с умными, немного печальными глазами за стеклами очков. Он стоял неуверенно, как будто не решался войти без приглашения.
— Я вас испугал? Простите, — сказал он, слегка подняв руку в мирном жесте. — Я Максим. Максим Валерьевич. Коллега Артёма. Вернее, друг. Можно на минутку?
Даша медленно опустила топор, прислонила его к поленнице. Артём снова прислал кого-то. Но этот… этот не был похож на адвоката или чиновника. В нём не было наглой уверенности Лены или деловой жёсткости Артёма.
— Артём вас прислал? — спросила она прямо, не двигаясь с места.
— Нет. То есть да, но… не в том смысле, — Максим смущённо потёр переносицу. — Я сам хотел поговорить. От себя. Как человек, который много лет вас знает, пусть и заочно. Можно войти? Просто постоять, если неудобно.
В его тоне звучала такая искренняя усталость и отсутствие угрозы, что Даша, сама удивляясь своему решению, кивнула.
— Проходите. Только в доме холодно, печь ещё не затопила.
— Ничего, я ненадолго.
Он вошёл в сени, осторожно стряхнул снег с ботинок. В главной комнате он огляделся, и в его взгляде не было оценки, скорее — любопытство и какое-то странное понимание.
— Садитесь, — указала Даша на табурет у стола. Сама села напротив, сложив на коленях рабочие, в ссадинах, руки.
Максим тяжело опустился, вздохнул.
— Вы знаете, Дарья Сергеевна, я всегда вам завидовал.
Даша широко раскрыла глаза. Это было последнее, что она ожидала услышать.
— Артём часто говорил о вас. Ну, в последние годы не очень… но раньше. Про ваш дом, про ваши пироги, про то, как вы ждёте его с работы… У меня такого не было. Три брака, и каждый раз как сделка. Вы были для него… тылом. Настоящим. Я это ценил со стороны.
— Были, — поправила его Даша. — Прошедшее время.
— Да, — согласился Максим, опустив голову. — И в этом виноват, в первую очередь, он. Я приехал не оправдывать его. Я приехал попросить вас… подумать ещё раз.
— О чём? О продаже дома?
— Нет. О нём. — Максим посмотрел на неё прямо. — Он разрушается, Дарья Сергеевна. Серьёзно. После вашего ухода и после провала того проекта… он не просто в депрессии. Он на грани.
— Он всегда был на грани, — холодно ответила Даша. — Только граница эта называлась «ещё больше успеха».
— Вы не понимаете, — Максим повысил голос, и в нём впервые прорвалось отчаяние. — Этот провал… это не просто неудача. Он подвёл людей, Дарья. Он пошёл на сомнительную сделку, чтобы выжать из контракта максимум, переиграл самого себя. Сорвались сроки, качество оказалось ниже плинтуса, клиент подал в суд. Теперь Артёму грозит не просто увольнение. Ему грозит иск на крупную сумму. Очень крупную.
Даша слушала, не шелохнувшись. Внутри всё сжалось в холодный, тяжёлый ком.
— Ипотека на вашу… на его квартиру — неподъёмная без его основной зарплаты. Кредиты, которые он брал, чтобы «держать лицо»… Он в долгах как в шелках. И единственный актив, который у него остался, — это его репутация. Которая сейчас трещит по швам.
Максим говорил, глядя в пол, словно исповедуясь.
— Я пытался его остановить. Говорил: «Артём, не жадничай, сделай хорошо, но в срок». Он отвечал: «Хорошо — это для слабаков. Нужно — блестяще и быстро. И дорого». Он хотел одним прыжком оказаться там, куда другие идут годами.
— Зачем вы мне это рассказываете? — тихо спросила Даша. — Чтобы мне стало его жалко?
— Нет! — Максим резко поднял голову. — Чтобы вы поняли, почему он так… так вцепился в ваше наследство. Это не просто жадность. Это паника. Он тонет и хватается за любую соломинку. Ваш дом, эта земля — для него не дом. Это воздух, который ему нужен, чтобы выплыть. Он уже всем в офисе, всем знакомым пообещал, что скоро купит таунхаус в новом комплексе. Он не может позволить себе обанкротиться. Для него это смерть хуже физической.
В комнате повисло молчание. Треск остывающих в печи головешек звучал оглушительно.
— И что он предлагает? — наконец спросила Даша, и её голос был ровным, почти бесстрастным. — Чтобы я спасла его, отдав то, что оставил мне отец? После того как он выгнал меня?
Максим помрачнел.
— Он не думает в таких категориях. Он думает в категориях «активы» и «пассивы». Вы сейчас для него… извините, но вы для него актив. Источник средств. Он уверен, что вы в конце концов сдадитесь, потому что… — Максим запнулся.
— Потому что я слабая? Потому что я не смогу одна? — закончила за него Даша.
— Потому что вы добрая, — неожиданно сказал Максим. — И он привык, что вы его спасаете. Молча. Терпеливо. Убрав осколки той вазы…
Даша вздрогнула. Значит, Артём рассказал и об этом. Выставил это как очередную драму, в которой он — жертва её «неловкости».
— Он не говорил мне всего этого, — сказала Даша, глядя в печь. — Он приехал с цветами и говорил о «новых возможностях», о «команде». Он лгал.
— Он не лгал, — горько усмехнулся Максим. — Он просто говорил на своём языке. «Возможность» для него — это спасти свою шкуру. «Команда» — это вы, которая должна подставить плечо. Он не видит разницы уже. Он… он болен. Болезнью успеха любой ценой. И я, глядя на него, начинаю понимать, что тоже заразился, просто в меньшей степени.
Он встал, прошелся по комнате, остановился у окна, глядя на заснеженный сад.
— Я приехал, потому что надеялся… не знаю, на что. Что вы, узнав правду, может, сжалитесь. Или, наоборот, окончательно его возненавидите и это даст вам сил не сдаваться. Я устал быть свидетелем этого падения. И устал быть его молчаливым соучастником.
Он обернулся к ней. Его лицо было искренним и усталым до предела.
— Он не злой человек, Дарья Сергеевна. Он просто… испуганный мальчик из бедной семьи, который так боится вернуться в нищету, что готов растоптать всё на своём пути, включая себя и тех, кто его любит. И ваши деньги ему нужны не для таунхауса. Ему нужны ваши деньги, чтобы заткнуть дыры и сохранить лицо. Хотя бы на время. Чтобы придумать новую схему, новую аферу.
Последнее слово повисло в воздухе, резкое и беспощадное. Максим, кажется, сам испугался, что сорвался. Он судорожно вздохнул.
— Вот и всё. Я всё сказал. Больше я не буду вас беспокоить. И ему передам, что разговор не удался.
Он направился к выходу. Уже в дверях, он обернулся.
— А дом у вас… хороший. Чувствуется, что в нём жили. По-настоящему. Удачи вам, Дарья Сергеевна.
Он вышел, тихо прикрыв дверь. Вскоре послышался звук негромко заведённого двигателя и шум отъезжающей машины.
Даша сидела за столом, не двигаясь. Сумерки сгущались, заполняя комнату синеватым мраком. Она не зажгла свет. Правда, которую выложил Максим, была горькой, но не новой. Она лишь расставила всё по местам, придала завершённость картине. Артём не просто выгнал её в порыве злости. Он был готов выбросить её за борт своей тонущей лодки, а когда увидел у неё в руках спасательный круг, попытался вырвать его, прикинувшись капитаном, который знает путь к берегу.
Жалости она не чувствовала. Была пустота. И лёгкость. Как после тяжёлой, смертельной болезни, когда тело ещё слабо, но ты уже знаешь, что кризис миновал.
Она встала, подошла к печи, бросила внутрь несколько поленьев. Пламя снова ожило, затрещало, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены, на детские рисунки, на холсты отца. Она стояла, грея озябшие руки, и смотрела на огонь.
Теперь она знала всё. И это знание делало её свободной. Свободной принимать решения, которые будут правильными только для неё.
Тридцатый день. Он наступил не как точка в календаре, а как естественное завершение долгого, трудного дыхания. Даша проснулась на рассвете, как обычно, но не пошла сразу топить печь. Она завернулась в плед и вышла на крыльцо. Восток только-только начал розоветь, окрашивая иней на крышах в нежные, перламутровые тона. Воздух был колючим и чистым, как хрусталь.
Она огляделась. Калитка, которую она починила, стояла ровно. Дорожка была расчищена от снега. Окна, за которыми висели свежие занавески из ситца, отражали утреннюю зарю. Из трубы печной, которую она заново сложила с помощью соседа-пенсионера, струйкой поднимался дымок — она затопила с вечера, чтобы утром было тепло. Дом больше не был развалюхой. Он был неказистым, простым, но живым. Вылеченным. Как и она сама.
Вернувшись внутрь, она налила себе чаю из самовара, найденного на чердаке, села за стол. Перед ней лежала папка. Сверху — официальное свидетельство о праве на наследство, полученное вчера из нотариальной конторы. Ниже — несколько листов с её собственными набросками. Не картинами, а эскизами ремонта сарая под мастерскую, чертежом теплицы, списком семян для весенней посадки. И отдельно — письмо в местную администрацию с запросом о возможности организации кружка рисования для детей из посёлка.
Она прожила эти тридцать дней. Не просто отбыла срок. Она вросла в это место корнями, которые долго считала мёртвыми. Она поняла отца не как предателя, а как заблудившегося человека. Она нашла в себе не злость, а грустную твёрдость. Тишина, которой она так боялась, оказалась не пустотой, а пространством, где наконец стало слышно собственные мысли.
Она знала, что они приедут. Законный срок истекал сегодня. И если они так жаждали этого имущества, то явятся именно сейчас, в уверенности, что она сломлена, устала, отчаялась и готова на всё.
Они приехали вместе, что было неожиданно. Оранжевый кроссовер Лены и чистая, но уже не сияющая «Лада» Артёма остановились у калитки почти одновременно, будто скоординировав действия. Из машин вышли они оба — Лена в новой дублёнке, с каменным выражением лица, Артём — в том же деловом костюме, но костюм сидел на нём мешковато, под глазами были тёмные круги. Они переглянулись, кивнули друг другу без слов, союз двух хищников у добычи, и направились к дому.
Даша встретила их в дверях. Она была в простых тёплых штанах и большом свитере, волосы собраны в пучок. Спокойная. Хозяйка.
— Ну, вот и срок твоего затворничества вышел, — начала Лена, без приветствия, с ходу переходя к делу. — Можно теперь, надеюсь, говорить по-деловому?
— Проходите, — сказала Даша, отступая в сени.
Они вошли, огляделись. В их взглядах было одно и то же: изумление. Дом был чист, пахло деревом, краской и яблочным пирогом (она испекла его утром). На столе стоял самовар. В печи потрескивали дрова. На стенах вместо отклеившихся обоев была свежая, светлая штукатурка. В углу стояли холсты отца, на мольберте — её собственная, ещё не законченная работа: вид на реку из окна.
Артём первым опомнился. Он кашлянул, принял деловой вид.
— Даша. Вижу, ты тут не теряла времени. Это хорошо. Значит, ты готова к серьёзному разговору. Я подготовил все документы. — Он положил на стол кожаную папку. — Договор купли-продажи. Цена… ну, она адекватная, учитывая состояние объекта и удалённость. Подписав, ты получишь деньги сразу. Наличными. Мы с Леной уже договорились о совместном владении и дальнейшей реализации.
Лена, не отводя жадного взгляда от папки, добавила:
— Да, и никаких судов с опекой больше не будет. Всё чисто. Ты свободна, Даш. Можешь вернуться в город, снять нормальное жильё… или что ты там задумала.
Даша медленно подошла к столу, взглянула на папку, но не открыла её. Она посмотрела на Артёма, потом на Лену.
— А если я не хочу продавать? — спросила она тихо.
В комнате повисло недоуменное молчание.
— Как это не хочешь? — взвизгнула Лена первой. — Ты о чём?! Ты месяц тут в ссылке прозябала, а теперь не хочешь? Да ты с ума сошла окончательно!
Артём поднял руку, чтобы её успокоить, но его собственное лицо тоже покраснело.
— Дарья, давай без глупостей. Ты что, всерьёз думаешь, что можешь здесь жить? Зимой? Одна? Это же абсурд! Ты художник? Садовод? Ты не выживешь здесь! Это детские фантазии!
— Я уже выживаю, — заметила Даша. — И не просто выживаю. Я живу. У меня есть вода, тепло, еда. У меня есть планы на этот дом и на этот участок.
— Какие ещё планы?! — не выдержал Артём, его голос сорвался на крик. — Ты будешь коз пасти? Свеклу сажать? Да посмотри на себя! Ты — городской человек! Ты создана для другого! Для уюта, для красоты, для… для поддержки! А не для того, чтобы в одиночку бороться со стихией!
— Какой поддержки, Артём? — её голос оставался спокойным, и это бесило их ещё больше. — Той, где я вытираю твой пот после твоего бесконечного «рывка»? Где я молчу, когда ты унижаешь меня за то, что я не вписываюсь в твои выдуманные стандарты? Где ты вышвыриваешь меня, как ненужную вещь, а потом приходишь с деньгами, когда эта вещь вдруг оказывается ценностью? Это не поддержка. Это использование.
Артём побледнел. Лена зашипела:
— Ой, всё началось! Жертва! Все виноваты, а ты белая и пушистая! Папашу своего вспомнила, такой же неприспособленный мечтатель! И чем это кончилось? Он одиноко сдох в такой же развалюхе! Хочешь по его стопам?
Даша не дрогнула. Она даже улыбнулась, горько и с пониманием.
— Он не одиноко сдох, Лена. Он умер в своём доме, среди своих картин, может быть, так и не понятый, но оставшийся верным тому, что считал важным. И он оставил это мне не для того, чтобы мы с тобой делили деньги. А для того, чтобы я поняла, что важно для меня. А для меня важно это. — Она обвела рукой комнату. — Тишина. Покой. Возможность просыпаться и делать то, что хочется, а не то, что должно. Возможность дышать, наконец.
— Так дыши! — закричал Артём, теряя последние остатки самообладания. — Дыши в этой дыре! Ты скучная, серая неудачница! Ты всегда ею была и всегда ею останешься! Твоё место — вот в такой развалюхе, в нищете и забвении! Ты думаешь, что нашла себя? Ты нашла своё болото, чтобы тихо в нём сгнить!
Лена, подхватив его истерику, тыкала пальцем в её эскизы:
— Да! И что это? Мастерская? Кружок для деревенских оборвышей? Ты смешная! Это всё прогорит в месяц! Ты останешься без гроша и приползёшь к нам на коленях, но будет поздно!
Они кричали одновременно, их слова сливались в ядовитый, оглушительный поток. Они выплёскивали на неё всю свою злость, разочарование, жадность и страх. Страх, что она посмела выбрать что-то, что не укладывалось в их систему координат, где всё имеет цену и всё должно приносить выгоду.
Даша дождалась, когда их голоса сорвутся на хрип. Она не повышала тона. Она просто сказала. Тихо, но так чётко, что каждое слово прозвучало как удар молота по наковальне.
— Уходите.
Они замолчали, разинув рты.
— Уходите, — повторила она, глядя на них попеременно. — Вы оба больны одной болезнью — вам всего мало. Мало денег, мало статуса, мало признания. Вы измеряете жизнь квадратными метрами и суммой в банке. И вы готовы растоптать всё на пути к призраку «большего», даже друг друга, даже самих себя. Мне же, наконец, хватит. Хватит этого дома, этой тишины и этого понимания, кто я. Без вас.
Она подошла к двери и широко распахнула её. Морозный воздух ворвался в тёплую комнату.
— Всё сказано. Дом не продаётся. Ни сегодня, ни завтра, ни никогда. До свидания.
Артём стоял, дрожа от бессильной ярости. Его лицо исказила гримаса, в которой было всё: ненависть, презрение и… животный страх. Страх провала, который теперь был неминуем. Он швырнул папку на пол, бумаги разлетелись веером.
— Конченная! — прохрипел он, уже обращаясь не столько к ней, сколько к миру. — Конченная!
Он выбежал, сбивая её с плеча. Лена, бросив на неё последний ядовитый взгляд, попятилась к выходу.
— Сама виновата! Не говори потом, что не предупреждала! — бросила она и побежала к своей машине.
Даша стояла в открытой двери, наблюдая, как они, не глядя друг на друга, садятся в свои автомобили, с визгом колёс выезжают на дорогу и исчезают за поворотом, оставляя за собой только облако снежной пыли.
Она закрыла дверь. В опустевшей, тихой комнате снова было слышно потрескивание дров в печи. Она медленно подошла, подобрала разбросанные бумаги, аккуратно сложила их в папку и отнесла в печь. Бросила в огонь. Пламя с жадностью лизнуло листы, они почернели, свернулись, превратились в пепел.
Она подошла к окну. Снаружи был её мир. Тихий, заснеженный, настоящий. Слёз не было. Была лишь огромная, все заполняющая усталость и странное, безграничное спокойствие. Битва была выиграна. Не над ними. Над самой собой. Над страхом, над неуверенностью, над жаждой чужого одобрения.
Она повернулась к своему дому. Её дому. И улыбнулась.
Шёл шестой месяц. Раннее лето дышало в распахнутые окна мастерской тёплым, густым воздухом, пахнущим свежескошенной травой, речной водой и акриловыми красками. Даша, отложив кисть, отошла от мольберта, чтобы взглянуть на работу со стороны. На холсте — не река и не лес. На нём был этот дом. Голубой, уже не облезлый, с белыми наличниками, с дымком из трубы. И сидящая на крыльце женская фигура, такая маленькая в масштабе огромного неба и старого клёна, но не затерянная. Соразмерная.
— Дарья Сергеевна, а я закончила!
— Посмотрите на моего кота!
К ней подбежали две девочки лет восьми, протягивая альбомные листы. Одна нарисовала букет одуванчиков в банке, другая — рыжего полосатого исполина с усами, как у сома.
— Молодцы, — улыбнулась Даша, и улыбка эта давалась ей теперь легко, без внутреннего напряжения. — Одуванчики — точно как живые, а у кота характер чувствуется. Ставим сушиться на полку.
Мастерская, бывший сарай, преобразилась. Стены выбелены, пол застелен простым линолеумом, вдоль стен — полки с банками, кистями, детскими работами. «Изостудия «Радуга» — скромная вывеска висела на калитке. Детей было немного, пятеро из посёлка Речной, но они приходили два раза в неделю с искренним восторгом. Их родители расплачивались кто деньгами, кто продуктами, кто помощью по хозяйству. Это было не бизнес-предприятие. Это была жизнь. Настоящая, ощутимая.
Когда урок закончился и последний ребёнок, помахав рукой, скрылся за калиткой, Даша прибралась, вымыла кисти. Она вышла в сад. Грядки, над которыми она весной корпела, consultingуя соседку-агронома в отставке, теперь зеленели ровными рядами. Картошка, лук, морковь, зелень. Не для продажи. Для себя. Для той самой бесценной уверенности, что ты можешь себя прокормить.
В доме пахло чаем и пирогом с яблоками из своего сада. Она села за стол, потянулась за пачкой почты, принесённой утром из посёлка. Счета, реклама, газета районная. Она машинально развернула газету, просматривая заголовки. И вдруг застыла.
В нижнем углу второй полосы, в рубрике «Бизнес и инновации», была небольшая заметка. «Новый стартап в сфере логистики привлёк инвестиции». Рядом — фотография. Артём. Он выглядел… собранным. Подтянутым. Деловой улыбкой, новым, дорогим костюмом. Рядом с ним, обнимая его за плечо, стояла женщина. Строгая, красивая, с идеальной укладкой и таким же идеальным, правильным выражением лица. Подпись: «Основатель проекта Артём Соколов с супругой и партнёром, Юлией».
Даша долго смотрела на фотографию. Ждала, что кольнёт. Что всколыхнётся обида, или боль, или злорадство. Но сердце оставалось спокойным. Была лишь лёгкая, как утренний туман над рекой, грусть. Не о нём. О том времени. О тех двух людях на фотографии, которые когда-то были ей и Артёмом и которые умерли, не сумев спасти друг друга. Артём снова был в игре. Нашёл новую «Юлию», которая, вероятно, идеально вписывалась в его картину мира. Возможно, даже любил её — насколько способен был любить человек, боготворящий успех. Он будет бежать дальше. И, возможно, когда-нибудь снова споткнётся. Но это была уже не её история.
Она отложила газету. Взгляд упал на её собственный холст, прислонённый к стене — тот самый, с домом. Она взяла его, поставила на подоконник, где свет падал лучше всего. Отец просил её прожить здесь тридцать дней, чтобы она поняла его. А она поняла себя. Не его слабость или его мечту. А свою собственную меру вещей.
Она подошла к окну, облокотилась о косяк. Вечернее солнце золотило края облаков, длинные тени от берёз ложились на траву. Где-то далеко кричали грачи. Здесь, на этой земле, под этой крышей, она больше не была ни «женой Артёма», ни «брошенной дочерью неудачника», ни «жалкой беженкой». Она была просто Дашей. Которая могла молча простоять вечер, слушая тишину. Которая могла съесть кусок пирога и не думать о калориях. Которая научилась колоть дрова, растить салат и смешить детей дурацкими историями из жизни великих художников.
Она обернулась, окинула взглядом комнату. Стол, заваленный эскизами. Печь, которую она сложно, но научилась топить правильно. Полку с книгами отца и своими альбомами. Это было не богатство. Это было богатство.
Она снова посмотрела на свой этюд. Дом на нём уже не казался хрупким. Он стоял твердо, укоренённый в землю, часть этого пейзажа, переживший бури и нашедший покой.
«Папа, — мысленно сказала она, глядя на картину. — Ты ошибался. У этого дома, как и у меня, наконец-то появился прочный фундамент».
Снаружи послышался скрип калитки. Это возвращалась соседка, которой Даша утром одолжила грабли. Пора было выходить, перекинуться парой слов о завтрашней погоде, о том, как идут огурцы. Простая, ясная, своя жизнь. Она сделала глубокий вдох, полной грудью, и пошла открывать дверь. Навстречу тихому вечеру, навстречу завтрашнему дню, который принадлежал только ей.