— С ума сойти, какая красота! Дима, ты посмотри, как блестит! Прямо королевская мантия, не меньше! Я в ней как боярыня Морозова, только молодая и красивая! — визгливый, восторженный голос Нины Петровны доносился из гостиной, перекрывая даже шум работающей стиральной машины.
Алина застыла в прихожей, не разуваясь. Ключи в её руке тихо звякнули, но этот звук потонул в потоке дифирамбов, льющихся из комнаты. Она медленно опустила тяжелую сумку с ноутбуком на пол. Сердце почему-то пропустило удар, а потом забилось быстро и тревожно. Интуиция, отточенная годами работы кризис-менеджером, вопила: «Внимание! Опасность!».
Она тихо прикрыла входную дверь и, стараясь не шуметь каблуками, прошла по коридору. Картина, открывшаяся ей в дверном проеме гостиной, была достойна кисти художника-передвижника, решившего изобразить сцену купеческого разгула.
Посреди комнаты, прямо на светлом ворсистом ковре, который Алина чистила специальным средством каждые выходные, стояла Нина Петровна. Свекровь, женщина грузная и масштабная, сейчас казалась еще больше. Она была окутана в нечто темное, густое, переливающееся под светом люстры. Шуба. Огромная, длинная, в пол, из чернобурки или чего-то очень похожего и безумно дорогого. Мех выглядел тяжелым, богатым, он струился по её фигуре, скрывая лишний вес и придавая Нине Петровне сходство с монументом самой себе.
Рядом, с телефоном в руках, суетился Дима. Муж приседал, выбирал ракурс, командовал: — Мам, чуть левее! Взгляд такой... загадочный сделай! Во! Супер! Сейчас в «Статус» выложу, тетка Валя от зависти лопнет!
— Ой, скажешь тоже, лопнет! — кокетливо отмахнулась свекровь, поправляя пышный воротник. — Пусть просто видит, как сын мать любит! Не то что её оболтусы, даже платок пуховый подарить не могут. А у меня... Дима, ну скажи, я правда в ней моложе выгляжу?
— Да не то слово! Девочка просто! — Дима сиял, как начищенный пятак.
Алина кашлянула. Громко, отчетливо. Эффект был мгновенным. Дима дернулся и чуть не выронил телефон. Нина Петровна замерла с поднятой рукой, и улыбка на её лице медленно трансформировалась в выражение настороженной вежливости.
— Ой, Алиночка! — пропела она сладко, хотя в глазах мелькнула сталь. — А ты чего так рано? Мы тебя к ужину ждали, я там картошечки начистила...
— Совещание отменили, — сухо ответила Алина, проходя в комнату. Она не сводила глаз с черной меховой горы. — Что здесь происходит? Откуда это великолепие? У нас дома открылся филиал мехового салона?
Дима суетливо спрятал телефон в карман джинсов и шагнул к жене, пытаясь преградить ей вид на мать. — Алин, ну ты чего сразу с порога? Мама просто меряет. Подарок.
— Подарок? — Алина приподняла бровь. Она чувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. — От кого, позволь узнать? У Нины Петровны появился тайный поклонник-олигарх? Или она выиграла в лотерею?
Свекровь демонстративно фыркнула и запахнула полы шубы, словно защищаясь от холодного ветра, хотя в квартире было плюс двадцать пять. — Почему сразу олигарх? — обиженно произнесла она. — Неужели родной сын не может матери приятное сделать? У меня, между прочим, юбилей скоро. Пятьдесят пять лет — это вам не шутки. Красивая дата требует красивых жестов. Вот Димочка и решил порадовать маму.
Алина перевела взгляд на мужа. Дима виновато улыбался, переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был, как у школьника, который принес домой щенка с улицы и надеется, что родители разрешат его оставить. — Дима, — голос Алины упал на октаву ниже, став глухим и опасным. — Эта вещь стоит, судя по виду, тысяч двести. Минимум. Откуда у тебя такие деньги? Мы же договорились: каждая копейка на счет. Мы копим на первый взнос. Ты забыл? Нам не хватает еще миллиона, чтобы взять ту «трешку» в новом районе.
Дима нервно почесал затылок. — Ну, Алин... Квартира никуда не убежит. А мама мерзнет. У неё старое пальто совсем продувает, она жалуется на почки постоянно. Здоровье матери — это святое, ты же понимаешь?
— Почки? — Алина усмехнулась. — Нина Петровна, вы же прошлым летом хвастались, что здоровы как бык, когда мы огород на даче копали. А пальто ваше я видела — отличное зимнее пальто, финское, мы его два года назад покупали.
— Финское! — передразнила свекровь. — Синтетика это твоя финская! В нем душно в метро и холодно на улице. А мех — это натуральный материал, он дышит! И вообще, Алина, что ты деньги считаешь? Не в чужой карман заглядываешь. Муж заработал — муж купил. Имеет право!
— Заработал? — Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Дима, ты получил премию, о которой мне не сказал? Или нашел подработку?
Дима молчал. Он смотрел в потолок, изучая узор на лепнине, словно там были написаны ответы на все вопросы мироздания. — Я... ну... это... — промямлил он наконец. — В общем, я кредит взял.
В комнате повисла тишина. Такая плотная и тяжелая, что её можно было резать ножом. Слышно было только, как тикают настенные часы, отсчитывая секунды до взрыва.
— Кредит? — переспросила Алина очень тихо. — На какую сумму?
— Ну... там со страховкой, с процентами... — Дима замялся. — Триста пятьдесят.
— Триста пятьдесят тысяч рублей? — Алина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Ты взял кредит на триста пятьдесят тысяч ради шубы, когда у нас ипотека на носу? Ты в своем уме?
— Не кричи! — вмешалась Нина Петровна, воинственно выставляя вперед локоть, обтянутый пушистым мехом. — Что ты на парня налетаешь? Он поступок совершил! Мужской! Мать одел, обул! А ты только о своих квадратных метрах думаешь. Эгоистка! Вам что, жить негде? В этой квартире места мало?
— В «этой» квартире, — медленно, разделяя слова, произнесла Алина, — одна комната. И мы планировали ребенка, Нина Петровна. Вы же сами ныли полгода: «Хочу внуков, хочу внуков». А куда я принесу ребенка? В эту «однушку», где у нас рабочее место на кухне? Мы два года во всем себе отказываем, в отпуск не ездим, одежду не покупаем, чтобы расшириться! А теперь...
Она закрыла лицо руками. Ярость и отчаяние смешались в горячий ком в груди. Триста пятьдесят тысяч. Плюс проценты. Это означало, что покупка жилья откладывается минимум на год. Опять.
— Ой, не делай трагедию на пустом месте! — махнула рукой свекровь. — Ребенок — он маленький, ему много места не надо. Кроватку в уголок поставили и ладно. А мне перед людьми совестно. Всю жизнь проработала, а на старости лет в пуховике хожу, как подросток. У меня статус! Я, между прочим, ветеран труда.
— Статус греет душу, а кредит кто платить будет? — Алина опустила руки и посмотрела мужу прямо в глаза. — Дима, у тебя зарплата сорок пять тысяч. Платеж по такому кредиту будет тысяч пятнадцать-двадцать в месяц. На что мы жить будем? На мою зарплату?
Дима оживился. Вопрос о деньгах был скользким, но, видимо, у него был заготовлен ответ. — Ну, Алин, ты же у нас хорошо получаешь. Ты же начальник отдела теперь. Тебе эти двадцать тысяч — тьфу, один раз в магазин сходить. Что ж мы, не семья? Не можем маме подарок сделать общими усилиями?
Вот оно. Алина смотрела на своего мужа и видела, как рушится, осыпается штукатурка с фасада их брака. Под ней оказались не кирпичи взаимопонимания, а гнилые доски инфантилизма и потребительства. — Общими усилиями? — переспросила она ледяным тоном. — То есть, ты решил сделать широкий жест за мой счет? Ты берешь кредит на свое имя, зная, что гасить его придется из общего бюджета, который на восемьдесят процентов состоит из моих денег? И ты даже не посоветовался со мной?
— А что с тобой советоваться? — встряла Нина Петровна. — Ты бы все равно не разрешила! Я тебя знаю, ты жадная. Снега зимой не выпросишь. Всё в кубышку, всё в банк. Живешь как Скрудж Макдак. А деньги — они для того, чтобы радость приносить! Вот я сейчас надела эту шубу — и у меня давление нормализовалось, сердце не колет! Это лекарство, можно сказать!
— Дорогое у вас плацебо, — отрезала Алина. — Значит так. Шубу снимайте. Бирки, надеюсь, целы?
— Целы, — буркнул Дима.
— Отлично. Сейчас же собираемся, едем в магазин и делаем возврат. Потеряем немного на процентах за выдачу, но это я переживу.
— Нет! — взвизгнула Нина Петровна, вцепляясь в воротник шубы обеими руками, как утопающий в спасательный круг. Мех жалобно скрипнул под её пальцами. — Ни за что! Я её не отдам! Это подарок! Подарочки — не отдарочки!
— Мама права, — Дима встал между женой и матерью, растопырив руки. — Алин, ну так нельзя. Это уже унижение. Представь: пришли, купили, а теперь обратно несем? Я буду выглядеть как идиот. Продавцы засмеют.
— А выглядеть как альфонс, живущий за счет жены, тебе нормально? — жестко спросила Алина. — Тебе не жмет?
Лицо Димы пошло красными пятнами. — Не смей меня оскорблять! Я работаю!
— Работаешь. Но твоей зарплаты не хватит на обслуживание этого долга и жизнь. Ты это прекрасно знаешь. Ты рассчитывал, что я молча проглочу, повздыхаю и начну платить. Потому что «это же мама». Так вот, Дима, сюрприз: я не буду платить.
— Как это не будешь? — растерялась Нина Петровна. — Ты же жена! В горе и радости, и в долгах тоже! Семейный кодекс почитай! Имущество и долги — всё общее!
— Вы, Нина Петровна, законы трактуете как вам удобно, — усмехнулась Алина. — Только вот кредит взят без моего нотариального согласия, на личные нужды одного из супругов. В суде я докажу, что эти деньги не пошли на нужды семьи. Шуба — это предмет индивидуального пользования. Роскошь. Так что платить будет Дима. Из своей зарплаты. А на еду и квартплату пусть вам тоже Дима дает. Или вы ему. Вы же теперь богатая женщина в шубе.
Свекровь презрительно скривила губы, накрашенные яркой морковной помадой. — Ой, напугала! Да нужны нам твои подачки! Проживем! Димочка, сынок, не слушай её. Она просто завидует. Сама-то ходит в этом... пуховичке своем. Как подросток-переросток. Женственности в тебе ноль, Алина. Вот муж на других и смотрит, и маму балует, потому что от мамы тепло идет, а от тебя — холод могильный.
Алина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, удерживающая её от радикальных решений. Она посмотрела на эту женщину, которая стояла в её гостиной, топтала её ковер, купленный на премию, и поливала её грязью, будучи одетой в ворованные у Алины деньги.
— Тепло, говорите? — тихо переспросила она. — Хорошо. Давайте посмотрим, как это тепло вас греть будет.
Она подошла к столу, где лежал её ноутбук, открыла крышку. — Что ты делаешь? — насторожился Дима.
— Захожу в онлайн-банк, — спокойно ответила Алина. — Перевожу свои накопления на накопительный счет, доступ к которому есть только у меня. А с текущего карты снимаю лимиты на твои покупки. Вернее, ставлю ноль. Ты же у меня привязан к моему счету был, помнишь? «Семейный премиум»? Всё, Дима. Лавочка закрыта.
— Ты не посмеешь! — Дима бросился к ней, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В глазах жены было столько холодной решимости, что ему стало не по себе. — Алин, ну хватит. Ну погорячились. Ну дай шанс. Я найду вторую работу! Я таксовать пойду!
— Таксовать? — Алина горько рассмеялась. — На чем? На метро? Твоя машина в сервисе третий месяц, потому что у нас не было «лишних» сорока тысяч на ремонт коробки передач. Зато на шубу триста пятьдесят нашлось мгновенно. Приоритеты, Дима. Они всё говорят за человека.
— Да что ты его унижаешь! — взревела Нина Петровна. Она сделала шаг вперед, и шуба колыхнулась черной волной. — Загрызла мужика совсем! Уходи от неё, сынок! Собирай вещи и поехали ко мне! Проживем! У меня пенсия, у тебя зарплата. Зато нервы целее будут. А эта... пусть сидит со своими миллионами и чахнет! Ей эта «трешка» поперек горла встанет без детей и мужа!
— Отличное предложение, — кивнула Алина. — Просто замечательное. Я поддерживаю.
Она пошла в прихожую, открыла шкаф-купе и достала большую спортивную сумку Димы. Вернулась в комнату и бросила её к ногам мужа. — Собирайся.
Дима смотрел на сумку, потом на жену, потом на мать. Его лицо выражало полную растерянность. Блеф не удался. Он не ожидал, что его действительно выгонят. Он привык, что Алина поворчит, покричит, но потом «войдет в положение», решит проблему, всё разрулит. Она же сильная. Она же «начальник». А сейчас система дала сбой.
— Алина, ты серьезно? — прошептал он. — Из-за тряпки? Ты рушишь семью из-за тряпки?
— Я рушу семью не из-за тряпки, Дима. А из-за того, что ты меня предал. Ты поставил каприз своей матери выше наших общих целей, выше нашего будущего ребенка, выше моего доверия. Ты влез в долги за моей спиной, рассчитывая, что я за все заплачу. Это не семья. Это паразитизм.
— Па-ра-зи-тизм! — по слогам передразнила Нина Петровна. — Слышал, сынок? Она тебя паразитом назвала! Тебя, мужчину! Да тьфу на неё! Собирайся! Нечего унижаться перед этой... бизнес-леди недоделанной. У нас есть гордость!
Свекровь демонстративно подняла голову и направилась к выходу, величественно шурша мехом. Но в дверях обернулась: — И кредитный договор отдай! И чек! Всё заберем! Ничего ей не оставим!
— Конечно, забирайте, — Алина взяла со столика папку с документами, которую Дима небрежно бросил, когда пришел, и протянула свекрови. — Вот ваш кредит. Платите на здоровье. Наслаждайтесь теплом.
Дима всё еще стоял посреди комнаты. — Алин... ну может не надо? Ну хочешь, я сдам её? Завтра же сдам! Мама поорет и успокоится.
Алина посмотрела на него с усталостью. В этот момент она вдруг четко увидела их будущее, если она сейчас простит. Через год будет кредит на дачу для мамы. Через два — на новую машину, потому что «маме на дачу ездить тяжело на электричке». И он всегда будет смотреть на неё этими глазами побитого щенка, а за его спиной всегда будет стоять Нина Петровна в победной позе.
— Нет, Дима. Если ты её сдашь, ты будешь ненавидеть меня за то, что я лишила маму радости. А мама будет капать тебе на мозги каждый день. И ты сломаешься. Ты уже сломался. Уходи.
— Ну и дура! — вдруг зло выплюнул Дима. Маска виноватого мальчика слетела мгновенно, обнажив обиженное мужское самолюбие. — Оставайся одна! Кому ты нужна в свои тридцать с трудоголизмом и бесплодием? Я-то себе найду нормальную, простую бабу, которая будет мужа уважать, а не счет в банке!
Это был удар ниже пояса. Подлый, грязный удар, на который способен только очень близкий человек, знающий все болевые точки. Алина побелела, но не отвела взгляда. — Вон, — сказала она тихо. — У тебя десять минут. Если ты не уберешься, я вызываю полицию. Квартира моя, ты здесь никто. Время пошло.
Дима, бормоча проклятия, начал хаотично запихивать вещи в сумку. Он хватал всё подряд: джинсы, рубашки, приставку, зарядки. Нина Петровна стояла в коридоре и подгоняла его: — Давай, сынок, давай! Не забудь свой ноутбук! И куртку ту, кожаную, не оставляй ей!
Алина стояла у окна и смотрела на улицу. Там начинал срываться мокрый снег. Первый снег в этом году. Он падал на серый асфальт и тут же таял, превращаясь в грязь. Но воздух... воздух за окном казался чистым и свежим.
Через пять минут хлопнула входная дверь. Стало тихо. Алина медленно обошла квартиру. Вот здесь, на ковре, только что стоял памятник человеческой глупости и жадности. В воздухе все еще висел тяжелый, сладковатый запах духов Нины Петровны, смешанный с запахом животного меха.
Алина открыла балконную дверь настежь. Холодный ноябрьский ветер ворвался в комнату, выдувая остатки чужого присутствия. Она глубоко вдохнула. Легкие обожгло холодом, но дышать стало легче.
Телефон пискнул. Пришло уведомление от банка: «Одобрена заявка на ипотеку». Предварительное одобрение на ту самую «трешку». Алина посмотрела на экран и впервые за вечер улыбнулась. Пусть одной. Пусть будет тяжело платить первое время. Но это будет её квартира. Её стены. И никто, никогда больше не посмеет указывать ей, на что тратить её жизнь.
Она зашла в ванную, включила воду и посмотрела на себя в зеркало. Усталые глаза, бледное лицо. Но в взгляде больше не было страха. — Ну что, боярыня Морозова уехала, — сказала она своему отражению. — Осталась только ты. И это, пожалуй, лучшая компания на сегодняшний вечер.
Она взяла телефон и набрала номер риелтора. — Алло, Елена Сергеевна? Да, это Алина. По поводу той квартиры... Да, я всё еще заинтересована. Только оформлять будем только на меня. Да, планы изменились. К лучшему.
За окном усиливался ветер, превращая мокрый снег в настоящую метель. Где-то там, в темноте, брели к автобусной остановке две фигуры — одна огромная, черная, похожая на косматое чудовище, и вторая — поменьше, сгорбленная под тяжестью сумки и собственной несостоятельности. Алина задернула штору, отсекая их от своей жизни навсегда. В доме становилось тепло. По-настоящему тепло.