Антонина Павловна всегда считала, что одиночество пахнет пылью и старыми газетами. Но с появлением Людочки её двухкомнатная сталинка на окраине города вдруг наполнилась ароматом свежей выпечки и дешёвого, но такого уютного бергамота.
Людочка появилась в её жизни три месяца назад — круглолицая, с мягким «окающим» говором и бесконечным запасом сочувствия в светлых глазах. Она не просто приносила квитанции и продукты. Она приносила жизнь.
— Ну что вы, Антонина Павловна, — ворковала соцработница, расставляя на кухонном столе овсяное печенье, — разве ж это работа? Вы мне как родная тетка. Моя-то в деревне померла, так я на вас гляжу — и сердце тает.
Антонина Павловна, в прошлом строгий завуч школы, чья спина оставалась прямой даже в восемьдесят два года, чувствовала, как ледяная корка вокруг её сердца дает трещину. Единственный сын уехал в Канаду десять лет назад и проявлялся лишь короткими сообщениями в мессенджере: «Мам, как давление? Деньги перевел». А Людочка была здесь. Она грела чайник, поправляла сползающий с плеч старой женщины плед и часами слушала истории о том, какими были зимы в пятидесятых.
— Вы совсем одна, — вздыхала Людочка, аккуратно подрезая герань на подоконнике. — А если прихватит? Если упадете? Кто дверь откроет? Родственники далеко, им не до того...
Эти разговоры, мягкие как вата, медленно подводили к одной и той же мысли. Антонина Павловна и сама начала бояться. Бояться упасть в пустой квартире и смотреть в потолок, пока за дверью не начнет пахнуть бедой.
— Есть же договор ренты, — как-то невзначай обронила Людочка, глядя в окно. — Это когда за стариками ухаживают до самого конца, а квартира потом переходит человеку. Но это я так, к слову... Я-то и так приду. Люблю я вас.
Через неделю Антонина Павловна сама подняла эту тему. Ей казалось, что это будет её победой над одиночеством. Она верила, что покупает себе не просто уход, а право не быть забытой.
Оформление документов заняло на удивление мало времени. Людочка нашла «очень хорошего и быстрого» нотариуса. В кабинете, пахнущем кожей и казенной бумагой, Антонина Павловна поставила свою подпись. Рука чуть дрожала, но Людочка заботливо придержала её за локоть.
— Теперь вы под моей защитой, дорогая, — прошептала соцработница, и в её голосе Антонине Павловне на мгновение послышался странный холод, но она списала это на сквозняк из открытого окна.
Вечер после сделки был тихим. Людочка осталась допоздна. Она принесла особенный чай — «успокоительный сбор», как она его назвала.
— Вам нужно отдохнуть, Тонечка. Волновались сегодня много, — Людочка поставила перед ней фарфоровую чашку с золотой каемкой.
Антонина Павловна сделала глоток и поморщилась.
— Горчит как-то, Людочка. Травы, что ли, такие?
— Полынь там, для сердца полезно, — улыбнулась женщина, не отводя глаз от лица старушки. — Пейте-пейте, до капли. Я сахару побольше положила, чтобы смягчить.
Старушка допила. Горький привкус остался на корне языка, неприятный, вяжущий. Через десять минут веки стали пудовыми. Мысли начали путаться, превращаясь в липкий кисель. Она хотела спросить, который час, но язык не послушался, превратившись в неповоротливый кусок плоти.
— Идите в кровать, я помогу, — голос Людочки теперь звучал иначе. Пропала мягкость, исчезло то привычное тепло. Теперь это был голос хирурга или палача — ровный и деловой.
Антонина Павловна помнила, как её вели под руки. Ноги цеплялись за ковер. Её уложили, накрыли одеялом, и темнота сомкнулась над ней мгновенно, не оставив места даже для сновидений.
Проснулась она от того, что в глаза бил яркий солнечный свет. Голова раскалывалась. Попытка приподняться на локтях вызвала тошноту. В квартире было тихо. Слишком тихо.
— Люда... — позвала она, но из горла вырвался лишь хрип.
На тумбочке стоял стакан воды и та самая чашка с недопитыми остатками вчерашнего чая. На дне виднелся странный белесый осадок. Антонина Павловна с трудом сфокусировала взгляд на настенных часах. Было три часа дня. Она проспала почти восемнадцать часов.
Входная дверь щелкнула. Послышались тяжелые шаги. Это была не порхающая походка Людочки. В комнату вошла женщина, и Антонина Павловна не сразу узнала в ней свою «добрую фею». На Людочке был её старый халат, она не улыбалась. Лицо её казалось застывшей маской безразличия.
— Очнулись? — без тени сочувствия спросила Людочка. — Рано. Я думала, до вечера пролежите.
— Люда, мне плохо... Вызови врача... — прошептала старушка.
Людочка подошла к кровати, взяла со стола чашку и задумчиво посмотрела на осадок.
— Врача не надо. Вам просто нужен покой, Антонина Павловна. Вы теперь пожилой человек, со слабым сердцем. Мало ли что может случиться во сне? Вот сейчас чайку попьем — и снова баиньки.
Она протянула руку и погладила старушку по щеке. Пальцы были ледяными. Антонина Павловна дернулась, и в этот момент она увидела на кухонном столе, который просматривался через открытую дверь, стопку своих документов. Паспорт, свидетельство о собственности, договор ренты... и рядом — незнакомый флакон без этикетки.
Страх, настоящий, животный страх пронзил оцепенение. Она поняла, что договор ренты для Людочки был не обещанием заботы, а стартовым пистолетом в гонке, где финишем была смерть владелицы квартиры.
— Я не хочу чай, — выдавила из себя Антонина Павловна, пытаясь отодвинуться к стене.
— Надо, Тонечка. Надо. Для сердца.
Людочка развернулась и пошла на кухню. Послышался шум закипающего чайника. Старушка поняла: если она сейчас снова уснет, то завтрашнее солнце она может уже не увидеть.
Звук закипающего чайника в тишине пустой квартиры казался Антонине Павловне гулом взлетающего самолета. Каждый «пых» пара отзывался пульсирующей болью в висках. Она лежала, вжавшись лопатками в жесткую спинку кровати, и лихорадочно соображала. Ей, сорок лет преподававшей историю, всегда казалось, что она знает о человеческой подлости всё — из учебников, из мемуаров великих. Но она никогда не думала, что подлость может пахнуть дешевым стиральным порошком от халата Людочки.
— Вот и мы, — Людочка вошла в комнату, неся в руках поднос.
На подносе дымилась всё та же фарфоровая чашка. Рядом лежало овсяное печенье — когда-то любимое лакомство, которое теперь выглядело как ядовитая приманка. Людочка поставила поднос на табуретку рядом с кроватью и присела на край матраса. Матрас прогнулся, и Антонина Павловна почувствовала себя маленькой мышью, загнанной в угол массивным, уверенным в себе хищником.
— Ну, что вы так смотрите, Антонина Павловна? Прямо как на расстреле. Сами же говорили — давление скачет, голова кружится. Вот я и заварила сбор. Специальный, — она выделила это слово голосом. — От него мысли успокаиваются.
— Люда, я передумала, — голос старушки дрожал, но она старалась придать ему ту самую «завуческую» строгость. — Я хочу аннулировать договор. Завтра же поедем к нотариусу. Я заплачу тебе за эти месяцы... сверху дам. Но квартиру оставлю сыну.
Людочка замерла. Её лицо, до этого выражавшее лишь скуку, вдруг исказилось в короткой, злой усмешке. Она медленно потянулась к чашке, помешивая чай ложечкой. Звон металла о фарфор был невыносимо громким.
— Квартиру — сыну? — переспросила она. — Тому, который за пять лет ни разу не приехал? Который вам по праздникам открытки в интернете шлет? Нет уж, дорогая моя. Договор подписан, печать стоит. Вы сами захотели «достойной старости». Вот я вам её и обеспечиваю.
— Ты меня травишь, — прямо сказала Антонина Павловна.
Людочка вздохнула, словно учительница, столкнувшаяся с бестолковым учеником.
— Я вас лечу. Вы просто старенькая, путаете реальность с фантазиями. Бывает. Деменция — штука жестокая. Кстати, я уже и справочку об этом у знакомого доктора выправила. На всякий случай. Если вдруг начнете по соседям бегать и глупости кричать.
Она поднесла чашку к губам Антонины Павловны.
— Пейте. По-хорошему прошу. Не заставляйте меня грех на душу брать и силой вливать.
Старушка поняла: сопротивляться физически бесполезно. Она сделала глоток. Горечь была еще сильнее, чем вчера. Химический, металлический привкус обжег горло. Она выпила половину, надеясь, что её веса и остатков здоровья хватит, чтобы не отключиться сразу.
— Вот и умница, — Людочка погладила её по руке. — Теперь спите. А я пойду, порядок в ваших шкафах наведу. Столько хлама у вас, Антонина Павловна... Старые письма, фотографии. Зачем они вам теперь?
Когда дверь в комнату закрылась, Антонина Павловна не закрыла глаза. Она знала, что у неё есть не более десяти-пятнадцати минут, пока препарат не попадет в кровь. Главное — телефон. Смартфон, подарок сына, лежал в гостиной на зарядке. Дойти туда — это как пересечь океан.
Она спустила ноги с кровати. Пол был холодным. Головокружение накатило волной, к горлу подступила тошнота. «Только не упасть, только не зашуметь», — молилась она.
Держась за стену, стараясь не задеть скрипучий старый шкаф, она двинулась к двери. Каждый шаг отзывался в голове ударом колокола. Она слышала, как в гостиной Людочка вовсю хозяйничает — хлопает дверцами шкафов, шуршит бумагами.
— Так, это на выброс... это в макулатуру... — доносился бубнеж соцработницы.
Антонина Павловна замерла у дверного проема. Людочка стояла спиной к ней, вытряхивая содержимое заветной коробки с письмами мужа. Фотографии разлетелись по ковру. Сердце старушки облилось кровью, но она заставила себя смотреть на цель. Телефон лежал на тумбочке у самого входа, прикрытый газетой.
Она сделала еще два шага. Пол под ногой предательски скрипнул. Людочка резко обернулась.
В её глазах не было страха — только раздражение.
— Опять вы бродите? Ну что за непослушная женщина!
— Мне... воды... — прохрипела Антонина Павловна, привалившись к косяку и стараясь незаметно протянуть руку к тумбочке.
— В спальне стоит стакан! — рявкнула Людочка. — А ну, марш обратно!
Она шагнула к старушке, схватила её за плечо и с силой толкнула в сторону спальни. Антонина Павловна не удержалась, её ноги подкосились, и она тяжело осела на пол. В этот момент её пальцы коснулись прохладного корпуса телефона. Она успела сжать его и спрятать в глубокий карман байкового халата за секунду до того, как Людочка схватила её под мышки и буквально потащила по паркету.
— Ишь, прыткая какая! — Людочка тяжело дышала. — Значит, дозировку надо увеличить. А я-то вас жалела, подольше растянуть хотела...
Она забросила старушку на кровать, сорвала с неё тапочки и накрыла одеялом до самого подбородка, подтыкая края так туго, что Антонина Павловна оказалась словно в коконе.
— Спите, Антонина Павловна. Спите. Завтра придет мастер, замок на входной двери поменяет. А то мало ли, родственники нагрянут без предупреждения. Нам гости не нужны.
Людочка вышла и заперла дверь в спальню снаружи на защелку. Раньше этой защелки не было — видимо, «добрая душа» прикрутила её, пока хозяйка спала.
В комнате воцарилась тишина, прерываемая только тиканьем часов и тяжелым, прерывистым дыханием старушки. Препарат начал действовать. Перед глазами поплыли цветные пятна. Руки стали ватными, но она из последних сил нащупала в кармане телефон.
Экран вспыхнул, ослепив её.
«Только бы хватило сил нажать... только бы не выпустить...»
Она открыла мессенджер. Пальцы не слушались, буквы расплывались. Она не могла написать длинный текст.
«Коля, помоги. Опасность. Квартира. Люда».
Она нажала «Отправить», но на экране предательски завертелся кружочек загрузки. Связь в сталинке с толстыми стенами всегда была плохой, а в спальне интернет и вовсе пропадал.
— Ну же... ну же, миленький... — шептала она, прижимая телефон к груди.
Кружочек вертелся. Одно деление сети. Половина. Пусто.
В этот момент сознание начало окончательно покидать её. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и зарылся в складки одеяла. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в серый туман — это красную надпись на экране: «Ошибка отправки. Повторить?»
Но нажать «Да» было уже некому.
Темнота была не черной, а серой и вязкой, как застоявшийся кисель. Антонина Павловна барахталась в ней часами, пытаясь выплыть на поверхность сознания. Ей снилось, что она стоит у доски в своем классе, пытается написать «Помогите», но мел крошится, а ученики — все с лицом Людочки — беззвучно смеются, прикрывая рты пухлыми ладонями.
Когда глаза наконец открылись, комната была залита мертвенным светом уличного фонаря. Голова казалась чугунным шаром, привязанным к шее. Первой мыслью был телефон. Она судорожно зашарила рукой под одеялом, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Пусто.
Она приподнялась, преодолевая тошноту, и похолодела. На стуле, прямо напротив кровати, в тени сидела Людочка. Она не спала. В слабом свете, падавшем из окна, поблескивал экран смартфона в её руках.
— Ищете что-то, Антонина Павловна? — голос соцработницы был сухим и будничным.
Она подняла руку, и старушка узнала свой телефон. Людочка вертела его в пальцах, как дорогую игрушку.
— «Коля, помоги. Опасность». Надо же, как мы драматизировать умеем. А я-то думала, вы меня любите. Я к вам со всей душой, а вы сыночку жаловаться? Тому самому, который даже не прочитал ваше сообщение?
Людочка развернула экран к старушке. Рядом с коротким текстом сообщения всё так же горел серый восклицательный знак. Ошибка отправки. Связь в спальне окончательно «умерла», а потом Людочка просто выключила роутер в прихожей.
— Я его удалила, — спокойно сказала Людочка, вставая. — И телефон ваш заберу. Вам вредно облучаться в таком состоянии. Вы сейчас очень лабильны, Тонечка. Сами понимаете — возраст, сосуды.
— Ты... ты чудовище, — выдохнула Антонина Павловна. — Тебя же найдут. Сын приедет... соседи...
— Кто найдет? — Людочка подошла к окну и поправила тяжелую штору, полностью перекрывая свет с улицы. — Соседи снизу — глухие, сверху — сдают квартиру студентам, которым всё равно. А сын... Коля ваш вчера письмо получил. Электронное. С вашего ящика. О том, что вы решили уехать в монастырь, в глушь, и просите вас не беспокоить год-другой, пока душа не успокоится. Вы же у нас верующая, старая школа. Он даже обрадовался, кажется. Меньше хлопот.
Антонина Павловна почувствовала, как по щеке поползла холодная слеза. Она была заживо погребена в собственной крепости.
— А теперь, — Людочка включила ночник, — нам нужно привести себя в порядок. Утром придут люди.
— Какие люди?
— Покупатели. Формально квартира моя, но ждать вашей естественной кончины в нынешних экономических условиях — непозволительная роскошь. Я оформлю переуступку прав. Вы подтвердите, что я ваша племянница, что вы переезжаете ко мне в загородный дом, где воздух чище. Скажете всё четко, с улыбкой. Вы же учительница, играть роль умеете.
— Я ничего не скажу, — отрезала старушка. — Я закричу.
Людочка медленно подошла к ней и наклонилась так низко, что Антонина Павловна почувствовала запах мятной жвачки и чего-то едкого, аптечного.
— Если вы издадите хоть один лишний звук, Антонина Павловна, я перестану добавлять снотворное в чай. Я начну добавлять кое-что другое. От чего сердце сначала выпрыгивает из груди, а потом лопается, как перезрелый помидор. Это очень больно. И долго. А врач напишет — «инфаркт». Выбирайте: или тихий уход в полусне через недельку-другую, или агония прямо сейчас.
Людочка выпрямилась и снова стала той самой «доброй соцработницей».
— Сейчас я вас умою. Наденем синее платье, оно вам к лицу.
Остаток ночи прошел в тумане. Людочка действовала с пугающей эффективностью. Она вымыла Антонину Павловну, как тряпичную куклу, причесала её, даже нанесла немного румян на бледные щеки. Старушка была слишком слаба, чтобы сопротивляться физически. Препарат, который Людочка подмешивала теперь в каждый стакан воды, лишал воли, превращая мышцы в вату.
Утром в дверь позвонили.
— Улыбаемся, тетя Тоня, — прошептала Людочка, открывая дверь в спальню.
В комнату вошли двое. Мужчина в дорогом пальто с бегающими глазками и женщина, которая старательно избегала смотреть на Антонину Павловну. Риелтор и покупательница. Или двое стервятников — в этом мире разница стиралась.
— Вот, познакомьтесь, — защебетала Людочка. — Моя любимая тетушка. Совсем слабенькая стала, вот, перевожу её к себе под Рязань, там у нас домик, сосны... Антонина Павловна, вы ведь согласны, что в городе вам тяжело?
Старушка посмотрела на женщину-покупательницу. Та на мгновение подняла глаза. В них не было сострадания, только деловой интерес к высоким потолкам и паркету «елочкой».
— Да... — голос Антонины Павловны был чужим. — Воздух... мне нужен воздух.
— Вот видите! — всплеснула руками Людочка. — Мы уже и вещи собрали.
Антонина Павловна знала, что в чемоданах, стоявших в коридоре, лежало старое тряпье. Её книги, её медали «Ветеран труда», письма мужа — всё это Людочка уже вынесла к мусорным бакам под покровом ночи.
«Если я сейчас не сделаю что-то, я умру в каком-нибудь подвале под Рязанью», — пронеслась мысль.
Она заметила на запястье покупательницы часы. Крупные, с ярким цифровым табло.
— Который... час? — спросила она, симулируя приступ кашля.
— Одиннадцать утра, — буркнул мужчина-риелтор. — Давайте подписывать акт осмотра и предварительный договор. Время — деньги.
Людочка подала Антонине Павловне ручку. Бумага перед ней расплывалась. «Договор переуступки... обязательства...»
В этот момент в прихожей раздался странный звук. Не звонок в дверь, а скрежет металла о металл. Кто-то пытался открыть дверь своим ключом.
Людочка замерла. Её лицо мгновенно побледнело, а глаза превратились в две узкие щели.
— Вы кого-то ждете? — резко спросил риелтор.
— Нет... никого... — Людочка метнулась в коридор.
Антонина Павловна собрала все остатки сил. Она не могла бежать, но она могла сделать одно. Она схватила тяжелую фарфоровую чашку с тумбочки — ту самую, с золотой каемкой и ядовитым осадком — и со всей силы швырнула её в окно.
Звон разбитого стекла разрезал тишину квартиры. Осколки посыпались на тротуар третьего этажа.
— Что вы творите, старая каргу! — взвизгнула Людочка, вбегая в комнату.
Но было поздно. В коридоре грохнула входная дверь.
— Мама? — раздался громкий, растерянный голос. — Мама, почему дверь заперта на нижний замок? И почему тут посторонние люди?
Это был Коля. Тот самый сын, который «никогда не приедет».
Людочка обернулась к дверям, и в её руке, скрытой складками халата, блеснуло что-то острое. Это был уже не театр. Это была финальная сцена.
Воздух в комнате застыл, как перед грозой. Николай стоял в дверном проеме — высокий, немного располневший, в нелепой для февральской стужи легкой куртке. В руках он сжимал связку старых ключей. Его взгляд метался от перекошенного лица Людочки к испуганным «покупателям» и, наконец, остановился на матери.
Антонина Павловна, бледная, похожая на фарфоровую куклу в своем синем платье, полулежала на кровати. Разбитое окно впускало в комнату резкие порывы холодного ветра, которые шевелили тюль, похожий на саван.
— Ты кто такой? — первой пришла в себя Людочка. Её голос лишился медовой сладости, теперь он напоминал скрежет ржавой пилы. — У нас частная сделка! Выйдите вон, или я вызову полицию!
— Полицию? — Николай сделал шаг вперед, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который когда-то заставлял самых запеклых школьных хулиганов замолкать на уроках его матери. — Давай, вызывай. Расскажешь им, почему у моей матери разбито окно, почему в квартире посторонние и почему она выглядит так, будто её три дня держали в морге.
— Коля... — выдохнула Антонина Павловна. Горло саднило, но это было самое прекрасное слово, которое она произносила в жизни.
— Я здесь, мам. Я здесь.
Николай не был героем боевиков. Он был обычным программистом, который привык верить цифрам и логике. И логика дала сбой три дня назад, когда он получил странное письмо о «монастыре». Его мать, которая до восьмидесяти лет цитировала Вольтера и иронизировала над религиозным фанатизмом, вдруг решила уйти в затвор? Это было так же вероятно, как то, что канадские клены начнут плодоносить ананасами. Он сорвался с места, взял первый же билет с тремя пересадками и примчался, не предупредив, решив, что у матери случился микроинсульт на почве одиночества.
Людочка, поняв, что ситуация выходит из-под контроля, попыталась броситься к столу, где лежали документы.
— Это законно! Она сама подписала! Договор ренты! У меня всё заверено!
Риелтор и женщина-покупательница, почуяв неладное, начали медленно пятиться к выходу.
— Мы тут ни при чем, — забормотал мужчина. — Нам сказали, всё чисто... Мы уходим.
— Стоять! — рявкнул Николай, загораживая выход. — Никто никуда не уйдет, пока не приедет наряд.
Людочка вдруг резко изменилась. Её лицо обмякло, она шмыгнула носом и внезапно зарыдала — громко, театрально, прикрывая лицо руками.
— Николай... Николаша... вы всё не так поняли! Я же для неё как дочь! Она сама просила... она заговариваться стала, вот я и боялась, что мошенники её облапошат! Я оберегала её!
Она сделала шаг к Николаю, якобы ища поддержки, но Антонина Павловна, к которой вместе с адреналином начали возвращаться силы, крикнула:
— Коля, осторожно! У неё в кармане что-то... и чай! Не давай ей вылить чай из стакана!
Людочка дернулась, её рука действительно нырнула в глубокий карман халата, но Николай оказался быстрее. Он перехватил её запястье. Короткая борьба — и на пол с глухим стуком упал тот самый флакон без этикетки.
— «Для сердца», говоришь? — Николай поднял пузырек. — В Канаде у меня сосед — фармацевт. Я примерно представляю, как выглядят психотропные препараты, которые превращают людей в овощей.
Через сорок минут квартира была забита людьми. На этот раз настоящими — полицией и врачами скорой помощи. Людочку выводили в наручниках. Она больше не плакала. Она шла молча, глядя перед собой тяжелым, ненавидящим взглядом, и только у самого порога обернулась и прошипела:
— Всё равно подохнешь в одиночестве, старая крыса. Никому ты не нужна была, пока квартира не понадобилась.
Антонина Павловна закрыла глаза. Эти слова ранили больнее, чем яд в чае.
Врачи настояли на госпитализации. Николай ехал в машине скорой, крепко сжимая сухую, морщинистую руку матери.
— Прости меня, мам, — тихо сказал он, когда они остались одни в приемном покое. — Я думал, денег достаточно. Думал, ты справляешься.
— Деньги не греют чай, Коленька, — грустно улыбнулась она. — И не читают письма вслух.
Прошел месяц.
Март выдался на редкость солнечным. Антонина Павловна сидела в своем любимом кресле у окна. Окно было новым — Николай лично следил за установкой, выбрав самый надежный профиль. Квартира снова пахла не пылью, а домом.
Договор ренты был расторгнут в суде в рекордно короткие сроки. Оказалось, что «Людочка» — вовсе не Людмила, а ранее судимая за мошенничество гражданка Волкова, которая работала по поддельным документам. В её «послужном списке» уже значились две такие же квартиры, владельцы которых «тихо угасли от старости» через полгода после подписания бумаг.
Николай не улетел обратно в Торонто. Он перевел работу на удаленный режим, оборудовав себе кабинет в маленькой комнате.
— Мам, чай готов! — крикнул он из кухни.
Антонина Павловна вздрогнула. Слово «чай» всё еще вызывало у неё легкий холодок в груди. Но когда сын вошел в комнату, неся на подносе две большие кружки с забавными рисунками лосей (привез-таки из Канады), она улыбнулась.
— Настоящий цейлонский? — спросила она.
— Самый лучший. И никакого печенья, врач сказал — только сухарики.
Они сидели в тишине, глядя, как на улице тает снег. На тумбочке больше не было подозрительных пузырьков. Там стояла фотография: маленькая Тонечка, её покойный муж и крошечный Коля на санках.
— Знаешь, — тихо сказала Антонина Павловна, сделав глоток теплого, терпкого напитка без всякой горечи. — Я ведь тогда, в ту ночь, не только о смерти думала. Я думала о том, что я плохой учитель. Не разглядела в человеке тьму.
— Ты не плохой учитель, мам, — Николай подошел и обнял её за плечи. — Ты просто хороший человек. А хорошие люди всегда беззащитны перед теми, кто готов продать душу за квадратные метры. Но теперь у твоей крепости есть страж.
Антонина Павловна прислонилась головой к руке сына. Она знала, что слабость еще долго будет преследовать её, а сонливость иногда будет пугать. Но теперь она не боялась засыпать. Потому что знала: утром её разбудит не звон ядовитой чашки, а запах кофе и голос самого близкого человека.
Жизнь продолжалась, и на этот раз у неё был вкус не полыни, а весеннего солнца.
