Идеальный рай с бесплатной едой, водой и безопасностью — и все равно конец света. Как так вышло, что в квадрате 2,57 на 2,57 метра, без хищников, болезней и голода, мыши не просто зажили лучше, а шаг за шагом потеряли самих себя — и вымерли?
Джон Б. Кэлхун носил очки в толстой оправе и говорил о мышах так, будто рассказывал о судьбе цивилизаций. Этолог из Национального института психического здоровья посвятил жизнь одному вопросу: что происходит с социальными животными, когда исчезают все внешние угрозы. Двадцать четыре раза он строил для грызунов идеальные миры. Двадцать четыре раза наблюдал крах. Двадцать пятая попытка должна была стать окончательным доказательством его теории. Она им и стала — только доказала нечто более страшное, чем он предполагал.
В 1968 году в лаборатории NIMH в Мэриленде появилось сооружение, которое сам Кэлхун называл мышиной утопией. Квадратный загон со стенами высотой 1,37 метра. Нижняя часть — гладкий металл, верхняя — специальное покрытие, не позволяющее карабкаться. Шестнадцать вертикальных тоннелей вели к 256 гнездовым ящикам. По расчетам, здесь могли комфортно разместиться 3840 мышей. Кормушки и поилки были рассчитаны так, чтобы одновременно четыре тысячи особей могли есть и столько же — пить. Температура держалась на отметке двадцать градусов круглый год. Никаких хищников. Никаких инфекций. Уборка каждые четыре-восемь недель.
Девятого июля 1968 года.. Восемь мышей линии Balb/c — четыре самца и четыре самки — опускаются в рай.
Первые сто четыре дня они просто осваивались. Изучали тоннели, метили территорию, выстраивали иерархию. К сто четвертому дню первые родившиеся в загоне мыши уже достигли зрелости.. Кэлхун записал в журнале: фаза освоения завершена. Началась фаза экспансии.
Следующие двести дней население удваивалось каждые пятьдесят пять дней. Ресурсов хватало с избытком. Пространства — тоже. Самцы защищали территории, самки выкармливали потомство, молодняк взрослел и находил собственные ниши. Это был золотой век мышиной утопии. Если бы эксперимент закончился на трехсотый день, он вошел бы в учебники как доказательство того, что изобилие порождает процветание.
Но Кэлхун продолжал наблюдать.
Где-то между трехсотым и четырехсотым днем что-то сломалось. Рост замедлился — теперь популяция удваивалась каждые сто сорок пять дней. Казалось бы, логично: приближается потолок вместимости. Только вот на пике, в пятьсот шестидесятый день, в загоне жили 2200 мышей. Значительно меньше расчетных 3840. Пустые гнездовые ящики соседствовали с переполненными, где на пятнадцать положенных мест приходилось больше ста особей.
Я часто думаю об этом парадоксе. Места было достаточно. Еды — в избытке. Воды — сколько угодно. Но мыши отказывались занимать свободные отсеки. Они сбивались в кластеры, будто их притягивала невидимая сила. Кэлхун назвал это социальной гравитацией. Я бы назвал это первым симптомом болезни, у которой нет названия в ветеринарных справочниках.
Поведенческая клоака (или «поведенческая яма») — термин, который Кэлхун ввел еще в 1962 году в экспериментах с крысами, но использовал и здесь.. Коллапс социального поведения при формально достаточных ресурсах. Самцы-доминанты, прежде защищавшие территорию и самок, начали атаковать без причины — или впадали в полную апатию. Самки бросали гнезда, перебирались в верхние ящики, подальше от хаоса внизу. Детеныши оставались без присмотра. Матери нападали на собственное потомство.
Каннибализм при полных кормушках. Это, пожалуй, самое жуткое. Не голод толкал мышей пожирать друг друга. Что-то другое.
В центре загона скапливались отверженные — особи без статуса, без территории, без функции. Их шкуры покрывали шрамы от укусов. Хвосты многих были изгрызены до кости. Они почти не двигались, только ели и получали новые раны. Кэлхун сознательно использовал религиозную лексику, описывая их: проклятые, изгнанники. Наука требует точности, но иногда точнее метафоры ничего нет.
А потом появились они. Красивые.
Самцы поздних поколений с идеальной шерстью, без единого шрама. Они не дрались — потому что не претендовали ни на что. Не ухаживали за самками — потому что не испытывали интереса. Не защищали территорию — потому что не имели её. Весь их день состоял из еды, питья, сна и бесконечного вылизывания собственной шкурки. Наблюдатели описывали их поведение как аутистическое, хотя это, конечно, не диагноз, а впечатление.
Красивые были физически совершенны. И абсолютно бесполезны для продолжения рода.
Их противоположностью стали «проберы» (или искатели) — гиперактивные самцы без статуса, которые носились по загону, врывались в чужие гнезда, нападали на самок и детенышей, а затем убегали. Они не пытались захватить территорию или установить иерархию. Просто сеяли хаос, будто это было единственное доступное им занятие.
На шестисотый день родился последний детеныш. После этого — ни одного зачатия. Смертность молодняка достигла ста процентов. Не от болезней. Не от голода. От того, что матери перестали быть матерями, а сообщество перестало быть сообществом.
Кэлхун попытался спасти выживших. Несколько красивых и самок переселили в новый загон с идеальными условиями и минимальной плотностью. Чистый лист. Второй шанс.
Ничего не изменилось. Они продолжали вылизываться, есть и спать. Спаривания не происходило. Социальные инстинкты, однажды утраченные, не вернулись.
Существует две смерти, писал Кэлхун. Первая — смерть духа. Вторая — смерть тела. Он пояснял, что под духом понимает не метафизику, а сложное поведение: ухаживание, материнскую заботу, защиту территории, социальные ритуалы. Всё то, что делает мышь мышью, а не просто организмом, перерабатывающим корм в помёт.
Я буду говорить в основном о мышах, признавался он, но мои мысли — о человеке.
Вокруг эксперимента наросли мифы. Говорили о перепадах температуры, которых не было. О таинственной Вселенной 26, хотя Кэлхун провел множество опытов и после двадцать пятого. Урбанисты семидесятых увидели в мышином апокалипсисе пророчество о судьбе небоскребов и мегаполисов.
Критики справедливо указывают: у людей есть культура, технологии, способность к адаптации. Токио и Нью-Йорк не превратились в поведенческие клоаки. Но сам Кэлхун никогда не утверждал, что человечество обречено повторить судьбу мышей. Он говорил о пределах — биологических пределах нервной системы млекопитающих.
Современные социологи сравнивают красивых с японскими хиккикомори — молодыми людьми, добровольно запершимися в комнатах, отказавшимися от карьеры, отношений, социальной жизни. Параллель неточная, но тревожащая.
Меня не отпускает один образ. Упитанные мыши с блестящей шерстью. Физически здоровые. Сытые. В безопасности. И при этом — мертвые внутри задолго до остановки сердца. Рай, в котором некем быть. Изобилие, в котором нечего делать. Безопасность, в которой нечего защищать.
Вселенная 25 пугает не голодом и не войной. Она пугает тем, что показывает: выживание тела не равно выживанию вида. Когда исчезают роли, смысл и связь — организм продолжает функционировать, но существо внутри него уже ушло.
Последняя мышь умерла в 1973 году. Загон разобрали. Кэлхун продолжил исследования. А вопрос, который он задал, остался висеть в воздухе, как запах переполненных гнезд в пиковую фазу эксперимента.
Что ломается первым — тело или поведение? Теперь мы знаем ответ. И от этого знания не легче.
Рекомендую ПОДПИСАТЬСЯ на канал, поставить лайк этой публикации, а так же прочитать другие не менее увлекательные статьи:
Перевал Дятлова: почему они резали палатку ножом, а не открыли молнию. Версия без мистики
Год без лета: как климатический апокалипсис 1816 года изменил нашу культуру
Вши, растяжки и политический капитал: Как Хюррем Султан превратила женское тело в инструмент власти