Слух носится, что, благодаря неусыпным попечениям (чьим, на это ответит всякое сердце Полоумновской губернии), у нас в скором времени будет открыта женская гимназия и что все нужные распоряжения уже сделаны. Мы уполномочены объявить, что старания начальства в этом истинно полезном и благотворительном деле встретили полное и просвещённое содействие со стороны местного управляющего акцизно-откупным комиссионерством купца М., готового, как известно, на всякого рода пожертвования, имеющие целью счастие и пользу ближнего.
Носятся и другие, не менее отрадные слухи (как, например, об открытии в нашем городе воскресных классов), но покамест умолчим о них, предоставляя себе право поделиться с читателем нашими надеждами в то время, когда они будут более близкими к осуществлению.
Но так как всякая медаль имеет свою хорошую и свою дурную сторону, то не можем пройти молчанием, что дело просвещения и в нашей губернии не везде встречает одинаковое сочувствие. Так, например, дикие и невежественные нововласьевцы и доселе упорствуют в своём коснении и твёрдо принятом намерении оставаться безграмотными во что бы то ни стало. Когда же луч солнца осветит это непроходимое болото?
— Вот тебе и с праздником! — говорит нововласьевский городской голова Прудов, прочитав эту любезность.
— За что ж он нас по зубам-то треснул? — спрашивает в свою очередь гласный Клубницын.
— А так вот: проезжал поблизости — и заехал! Поди, судись с ним!
И я в свою очередь спрошу вас, почтенный редактор полоумновской газеты: за что вы треснули по зубам граждан города Нововласьевска?
Я с вами наперёд соглашаюсь, что просвещение — хорошая вещь, что учение — свет, а неученье — тьма и т. п. Сознаюсь также, что образование, которое даётся нашим девицам, убийственно. Образованнейшая из них ещё может порассказать вам кое-какие подробности о Гвадалквивире, потому что
Ночной зефир
Струит эфир,
Шумит,
Бежит
Гвадалквивир… [1]
или о Бренте, потому что
Ночь весенняя дышала
Ароматной тишиной.
Тихо Брента протекала,
Серебримая луной. [2]
Но чуть дело коснётся Мансанареса [3], последует неизбежный тупик, ибо Мансанарес — речка маленькая и, должно полагать, очень вонючая, если ни в одном русском романсе об ней не упоминается. Согласен, что при таком уровне образования девицы наши не в состоянии интересоваться полезною деятельностью географического общества, ни даже принять участие в споре, возникшем по поводу определения действительного дня смерти Бориса Годунова.
Но чем виноваты во всём этом нововласьевские граждане? Тем ли, что в среде их не отыскалось, как в Полоумнове, благодетельного откупщика? Тем ли, что их уж тошнит от общеполезных устройств и сопряжённых с ними пожертвований? Тем ли, что они, быть может, имеют причины (по их разумению, даже весьма законные) не желать именно ваших общеполезных устройств?
И между тем, не разобравши дела порядком, вы разогорчили нововласьевских граждан всех до единого!
Повторяю: разрушительно действуешь ты, о гласность! И не только на отдельных людей, но и на целые общественные организмы. Несмотря на учреждение женских гимназий и воскресных школ, несмотря на процветание трезвости, несмотря на успехи, которые в последнее время сделала мысль о самоуправлении, провинциальный наш люд скучает и бьёт баклуши. Прежняя привольная жизнь провинции исчезает всё более и более; вместо неё является какая-то чопорная натянутость, какой-то нелепый антагонизм, ещё не высказывающийся явно, но уже дающий себя чувствовать особого рода метанием взоров, расширением ноздрей, покороблением уст и общим рылокошением. Старая весёлая Русь (old merry Russia) прячется по домам и втихомолку переворачивает анекдоты о загнанных жидах и обманутых немцах. Подобно стыдливым фиалкам, члены её собираются друг у друга интимными кружками и тут, сокрушаясь и вздыхая, беседуют о временах минувших, когда и солнце горело светлее, и земля, без помощи удобрения, приносила сам-двадцать, и Фильки отправлялись на конюшню беспрекословно, и винокуренные заводчики уделяли милостивцам по четыре копейки с ведра, а не по две, как ныне. Вот они все тут: вот и заиндевевший обладатель множества Филек и Прошек, и застенчивый откупщик, и облизывающийся аристократ из казённой палаты, — одним словом, все те, которым дорого, чтоб наша отечественная цивилизация развивалась постепенно, а не скачками.
— Какое изобилие рыбы в реках было! — тоскует помещик Птицын.
— И какая была всё крупная-с! — вздыхает недоросль из дворян Сагитов.
Присутствующий при этом разговоре отставной капитан Постукин хотя и не принимает словесного участия в разговоре, но оттопыривает губы и отмеривает руками два аршина, чтоб показать наглядно, каких размеров водилась в реках рыба.
— Во всём, во всём изобилие было! — вступается генерал Голубчиков, облизываясь и сгорая нетерпением дать разговору винокуренное направление.
— И музицки больсе вина кусали! — подвиливает хвостом Герш Шмулевич.
— И винокуренные заводчики свой расчёт находили! — подхватывает Голубчиков.
— Да и люди были какие-то особенные! — рычит отставной корнет Катышкин. — Примерно доложу хоть насчёт дорог — что это за бесценный народ в дорогах был! Засядешь, бывало, в трущобу, экипажи были всё грузные, от лошадей так и валит пар — ну просто смерть! Ничуть не бывало! Кликнешь только: «Трошка!» Слезет этот Трошка с козел: тут ногой, там плечом — и пошла в ход колымага!
— Сердечный народ был! Любовный!
— И как, бывало, всё просто делалось! Угодил, бывало, финизерв какой-нибудь к обеду сочинил — рюмка водки тебе; сплошал, таракана там, что ли, в суп пустил — не прогневайся, друг! Сейчас его au naturel, и марш на конюшню!
— И не роптали!
— Не только не роптали, а ещё Бога за господ молили, поильцами, кормильцами называли!
Но — увы! Как ни велики, как ни искренни сетования Постукина и Сагитова, не подлежит сомнению, что прежнее весёлое время исчезло без возврата. Какое-то мрачное шпионство, какое-то пошлое подглядывание и подслушивание всасываются повсюду: и в присутственные места, и в клубы, и в частные дома, не говоря уже об улицах, перепутьях, распутьях и местах пустопорожних. Садитесь ли вы в клубе за карты, вы, даже зажмурив глаза, ощущаете, как из тёмного угла сверкают на вас глаза местного публициста, как будто говоря вам: «Малодушный! Как мог ты найти в себе решимость заниматься презренными картами в то время, когда отечество столь сильно нуждается в хороших людях!» Идёте ли вы по улице и, зазевавшись по сторонам, ощущаете необходимость заняться носом, перед вами из земли вырастает другой публицист и, прерывая ваше занятие, вопиет: «Время ли, сударь, ковырять в носу, когда отечество требует служения беспрестанного, неуклонного и неумытного?» Вздумаете ли созвать к себе гостей, перед вами восстаёт третий закорузлый в обличениях публицист и, поедая приготовленные закуски и яства, в то же время неистовствует руками и ногами, мещет огненные взоры и одаряет веселящихся язвительными улыбками, ясно говорящими: «Смейтесь! Веселитесь! Скоро, скоро наступит благорастворение воздухов, и помелом очищено будет ваше нечистое торжище!»
Одним словом, нет возможности предпринять самое простое действие: сшить себе новое пальто, купить фунт икры и т. д., чтоб действия этого не подсмотрел местный бард и тут же бесцеремонно не выразил, что «чем икру-то пожирать, лучше бы эти деньги на воскресную школу пожертвовать!».
О, Корытников! Дай мне вздохнуть на минуту! Я готов умереть, если это может доставить тебе удовольствие, но не смотри же на меня своими чёрными глазами, покуда я говорю последнее «прости» жене и детям!
Но нет, даже здесь, даже в моём уединении, ты не оставляешь меня! Покуда я дописываю настоящую статью, из-за тонкой перегородки, отделяющей мою квартиру от соседней, долетают до моего слуха знакомые звуки. То беседуют два друга-публициста, и в разумной их беседе принимает участие и жена моего соседа.
— А трезвость продолжает-таки делать успехи! — говорит гость. — Ещё несколько усилий, и победа за нами!
— Ах, какой циркуляр насчёт этого в Самаре вышел! [4] — восклицает моя соседка.
— Н-да, нашему генералу такого не написать! — отзывается хозяин дома.
— А в Саратове, напротив того, дикости какие-то делаются! Представьте себе, там трезвых людей бунтовщиками называют! [5]
— Всякая плодотворная идея имеет своих мучеников! — говорит гость.
— Нет, воля ваша, а со стороны саратовских властей это просто отсутствие всякого понятия о гражданской доблести.
— Ах, Марья Ивановна! Разве всякий в состоянии вместить в себе это понятие? — уныло спрашивает гость.
— Конечно… однако ж, какое варварство!
Разговор стихает; звуки стаканов и чашек мешают мне следить за продолжением его. Одна только фраза долетает до меня, и рука моя невольным образом передаёт её печати:
— А я сегодня читала «Морской сборник»! — говорит жена соседа. — «Правительственные распоряжения» до такой степени увлекли меня, что я совершенно забылась!
Примечания
[1] Из стихотворения А. С. Пушкина.
[2] Начальные строки стихотворения «Венецианская ночь» И. И. Козлова. Вторая строка перефразирована (у Козлова: «Светло-южною красой»).
[3] Мансанарес — река в Кастилии.
[4] В 1860 году в Саратове — автор ошибочно указал Самару — было принято решение о прекращении продажи чистого спирта простому народу.
[5] 28 апреля 1860 года в Самару, а не в Саратов, как указывает автор, прибыл пароход «Адашев» с тремя баржами, на которых было две тысячи рабочих, завербованных в приволжских городах и отправляемых в Царицын на строительство железной дороги. Нарушение наёмными приказчиками договорных условий, снабжение одним чёрным хлебом, запрещение сходить на берег за табаком и продажа его на баржах по повышенной цене — всё это вызвало возмущение рабочих, задержавших отправку парохода из Самары. Капитан парохода барон Медем обратился к самарскому гражданскому губернатору, заявив, что «рабочие взбунтовались, не дают подымать якорей потому будто бы, что их не спускают на берег, где они хотят пьянствовать…» («Московские ведомости», 1860, № 246, 12 ноября). Лишь после вмешательства полиции, вскрывшей злоупотребления приказчиков и подтвердившей законность требований рабочих, конфликт был улажен.
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.