- А вы, я смотрю, всё читаете? И глаза не устают в полумраке-то? Я вот свою Катюшу всегда ругаю: «Катенька, - говорю, - зрение-то одно на всю жизнь, беречь надо!». А она мне: «Мама, сейчас всё лазером лечат». Тьфу! Лечат они... А вы что, всё-таки к родным едите или по делам?
Марина медленно, с едва слышным вздохом, закрыла книгу. Палец остался между страницами - слабая, почти призрачная надежда, что она вот-вот вернется в уютный мир английского детектива, где всё логично, чинно и, главное, тихо. Но реальность в лице Тамары Ивановны, соседки по купе, была куда более осязаемой. От Тамары Ивановны пахло вареными яйцами, застарелым беспокойством и каким-то агрессивным, всепоглощающим дружелюбием.
- Я еду в санаторий, - ответила Марина, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но максимально сухо. - Просто отдохнуть.
- В санаторий! - Тамара Ивановна всплеснула руками. - Ой, дело хорошее. Но одной-то скучно, поди? Я вот своего покойного Коленьку всегда за собой таскала. Он ворчал, конечно: «Тома, мне бы на рыбалку», а я ему: «Коля, семья - это когда вместе!». Вот и ездили. А теперь что... Одна осталась. Дочка в Москве, внуки в телефонах по уши. Вы не поверите, прошлый раз приехала, а они мне: «Бабуль, ты нам в мессенджер напиши, если что надо». Представляете? Собственной бабушке - в мессенджер!
Марина кивнула. Она прекрасно это представляла. Более того, она мечтала, чтобы кто-нибудь предложил ей общаться исключительно в мессенджере. Последние полгода превратились для неё в один бесконечный марафон «обязанностей». Сначала подготовка к юбилею мужа, где нужно было накормить сорок человек и никого не обидеть рассадкой. Потом - затяжной ремонт в квартире матери, которая в свои восемьдесят требовала, чтобы обои были , «цвета утреннего тумана». И, наконец, работа в архиве, где отчетный период высосал из неё все силы.
Эта поездка в Кисловодск была её личным дезертирством. Её тихим бунтом. Она купила билет в купе, надеясь на тихую спокойную дорогу, но судьба распорядилась иначе.
- Да, время сейчас такое, - произнесла Марина, снова открывая книгу. Это был четкий сигнал. Граница была проведена. Жирная, черная линия между миром «я хочу тишины» и миром «расскажи мне всю свою биографию».
Но Тамара Ивановна границ не признавала. Она принадлежала к той породе людей, которые считают тишину личным оскорблением или признаком тяжелой болезни.
- А вы сами-то откуда будете? - не унималась соседка, уже вовсю разворачивая фольгу с курицей. Запах чеснока мгновенно заполнил пространство, вытесняя слабый аромат духов Марины. - Я вот из-под Тихорецка. У нас там места знатные. Сын у меня там фермерское хозяйство держит. Тяжело, конечно, налоги эти, проверки... А вы, небось, городская? Интеллигенция? Руки-то у вас вон какие... не знавшие лопаты.
Марина почувствовала, как внутри начинает зарождаться глухое, вибрирующее раздражение. То самое, которое обычно приводит к мигрени. Она посмотрела на свои руки. Да, аккуратный маникюр, кожа, привыкшая к кремам, а не к чернозему. И что? Разве это дает право этой женщине проводить инвентаризацию её жизни?
- Я из Москвы. И да, я очень устала. Если вы не возражаете, я бы хотела немного отдохнуть..
Марина постаралась вложить в слово «отдохнуть» всю тяжесть своего состояния. Она даже прикрыла глаза, откинувшись на спинку сиденья. Но через минуту почувствовала на своем колене тяжелую ладонь.
- Ой, милочка, так нельзя! - голос Тамары Ивановны зазвучал почти трагически. - В поезде спать - это же грех! Столько всего проедем, места-то какие! Да и натощак спать вредно. Вот, возьмите крылышко. Домашнее, со специями запекала. Свое, не магазинное!
Марина открыла глаза. Крылышко, жирное и блестящее, маячило прямо перед её носом. Ситуация становилась абсурдной.
- Тамара Ивановна, - голос Марины зазвучал опасно ровно, - спасибо, я не голодна. Правда. И я действительно хочу тишины. Пожалуйста.
Она произнесла это максимально жестко. Это была уже не просьба, а требование. В купе на мгновение повисла вожделенная тишина, но она была не мирной, а наэлектризованной.
Тамара Ивановна медленно убрала руку с курицей. Её лицо, до этого круглое и румяное, как-то сразу обвисло. Нижняя губа задрожала, а в глазах, подернутых возрастной дымкой, появилось выражение такой глубокой, почти вселенской обиды, что Марине на секунду стало жаль ее.
- Понятно... - протянула Тамара Ивановна шепотом, который был слышнее любого крика. - Понятно. Гордые мы. Столичные. Брезгуем, значит. Я к ней со всей душой, как к человеку... Думала - ехать долго, перекинемся словечком, всё веселее. А тут - «пожалуйста, тишины».
Она начала с остервенением заворачивать курицу обратно в фольгу. Фольга трещала так, будто её рвали на части.
- А я ведь не просто так говорю! - вдруг взорвалась соседка, и её голос сорвался на высокую ноту. - Я ведь тоже человек! У меня, может, душа болит! Я от дочки возвращаюсь, а она мне даже не позвонила, когда я на поезд садилась! Я вот сижу тут, чужому человеку боль свою изливаю, хочу угостить... А меня - как собаку: «молчи, молчи». Несправедливо это! Мы в одном купе, женщина! Неужели трудно просто поговорить? От вас что, убудет?
Марина замерла. Это был классический триггер. Манипуляция на чувстве вины, замешанная на «семейных ценностях» и «справедливости». Её учили быть вежливой. Её учили, что старших надо уважать. Её учили, что помогать ближнему - это долг. И сейчас всё её воспитание вопило о том, что она совершила страшное преступление: обидела одинокую пожилую женщину.
Но была и другая часть Марины. Та самая, которая помнила, как она в три часа ночи составляла таблицы для отчета. Та, которая за последние тридцать лет ни разу не была в отпуске одна. Та, чьи границы годами размывались требованиями мужа, капризами детей и бесконечными «надо» от руководства.
- Тамара Ивановна, - Марина заговорила спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. - Послушайте меня внимательно. Нужно учитывать не только ваше желание выговориться, но и мое желание помолчать. Вы говорите, что вы к человеку со всей душой. Но разве это «со всей душой» - навязывать свои разговоры тому, кто об этом не просил? Разве это честно - обвинять меня в гордости только потому, что у меня нет сил слушать о ваших внуках?
Тамара Ивановна замерла с пакетом в руках. Она явно не ожидала такого отпора. Обычно люди либо сдавались и слушали её часами, либо уходили в вагон-ресторан.
- Я не брезгую вашей курицей, - продолжала Марина, чувствуя, как слова сами ложатся в нужные пазы. - И я сочувствую тому, что дочка вам не позвонила. Это горько. Но я - не ваша дочка. И я не могу нести ответственность за ваше одиночество. У меня есть свои проблемы и мне хочется просто побыть собой. Не мамой, не женой, не коллегой. Просто Мариной. И если вы действительно цените людей, как говорите, то вы дадите мне это право. Право на тишину.
Соседка смотрела на неё во все глаза. Обида на её лице сменилась искренним недоумением. Она, прожившая жизнь в парадигме «общее выше личного», впервые столкнулась с тем, что личное пространство - это не блажь, а жизненная необходимость.
- Ишь ты... - наконец выдохнула Тамара Ивановна. - Ишь ты, как загнула. «Право на тишину»...
Она посидела молча пару минут, глядя в темное окно, где проплывали редкие огни станций. Потом тяжело вздохнула, убрала пакет под столик и... замолчала.
Наступил тот самый момент перипетии, которого Марина так боялась. Она ждала демонстративных вздохов, слез. Но Тамара Ивановна просто достала из сумки кроссворды. Она долго хмурилась, что-то шептала себе под нос, но больше не проронила ни слова в сторону Марины.
Прошел час. Потом второй. Колеса поезда выстукивали свой монотонный ритм: «Так-так, так-так...
Марина пыталась читать, но теперь книга не шла. Она чувствовала, как напряжение в купе меняет свою плотность. Это была уже не вражда, а какое-то странное, неудобное сосуществование. И тут Марина заметила, как Тамара Ивановна в очередной раз стерла что-то в своем кроссворде и горько, совсем по-стариковски, всхлипнула.
Это был короткий звук, почти мгновенный, но он пронзил Марину острее любого крика. Она посмотрела на соседку. Та сидела, ссутулившись, и в тусклом свете ночника выглядела пугающе хрупкой. Куда делась та шумная соседка по купе? Осталась просто усталая женщина, которая, возможно, всю жизнь только и делала, что говорила, чтобы не слышать, как тишина в её доме становится оглушительной.
***
Марина закрыла книгу - на этот раз окончательно. Она поняла, что её «победа» в борьбе за тишину оказалась какой-то... неполной. Да, она защитила свои границы. Да, она была права. Но на душе было как-то неприятно.
- Тамара Ивановна, - тихо позвала Марина.
Женщина вздрогнула и поспешно вытерла глаза рукой.
- Что, опять мешаю? - буркнула она, не оборачиваясь. - Кроссворд шепотом читаю, извиняйте.
- Нет, не мешаете. Скажите... - Марина замялась, подбирая слова. - А какое там слово не получается? В кроссворде.
Тамара Ивановна медленно повернула голову. В её взгляде еще дрожала настороженность, но искорка надежды уже вспыхнула.
- Да вот... «Свойство души, противоположное черствости». Семь букв. Третья - «б».
Марина улыбнулась.
- Доброта, Тамара Ивановна. Это доброта.
- Точно! - женщина хлопнула себя по лбу. - Ну конечно! Как я не сообразила... Старая дура.
- Вы не дура, - Марина пересела чуть ближе, на край полки. - Просто мы все сейчас очень напряжены. Давайте так. Я действительно очень хочу отдохнуть. Но если вы расскажете мне одну - только одну! - историю про ваше фермерское хозяйство под Тихорецком, я с удовольствием её послушаю. А потом мы всё-таки постараемся поспать. Хорошо?
Лицо Тамары Ивановны преобразилось. Оно осветилось таким неподдельным, чистым счастьем, какое бывает только у детей, которым разрешили поиграть еще пять минут перед сном.
- Ой, милочка... Мариночка... Да я мигом! Я коротко! Знаете, у нас там коза была, Машка, так она, верите ли, яблоки только из рук брала...
И она начала рассказывать. Но на этот раз это не было нападением. Это был именно рассказ - живой, яркий, пахнущий сеном и теплым молоком. Марина слушала, и постепенно её собственное раздражение растворялось. Она видела перед собой не «навязчивую бабу», а человека со своей болью, своими ценностями и своей правдой.
Они проговорили минут двадцать. Тамара Ивановна, на удивление, сама остановилась.
- Ну всё, всё. Обещала - значит, обещала. Спите, Мариночка. И спасибо вам... за «доброту».
Она аккуратно укрылась простыней, отвернулась к стенке и почти сразу засопела. А Марина еще долго смотрела в окно.
***
Утром, когда поезд подкатывал к перрону Тихорецка , они прощались как старые знакомые.
- Вы, если будете в наших краях, обязательно заезжайте! - Тамара Ивановна сунула Марине в руки листок с телефоном. - Сын такую медовуху делает - ух! И про книгу свою не забывайте, больно уж обложка красивая.
- Обязательно, Тамара Ивановна. Удачи вам с дочкой. Обязательно ей позвоните первой. Иногда дети просто не знают, как начать разговор.
- Позвоню, милая. Позвоню.
Через несколько часов и Марина была на месте. Она вышла на перрон. Горный воздух Кисловодска ударил в лицо, обещая покой и исцеление. Она чувствовала себя странно обновленной. Она поняла главную вещь: её личное пространство никуда не делось. Оно стало крепче, потому что теперь оно не было хрупким стеклом, которое боится любого прикосновения. Она научилась защищать себя, не уничтожая другого. И это, пожалуй, было самым важным итогом её путешествия, которое еще только начиналось.