— Ты опять со своими правилами? — раздражённо бросил Андрей, поднимая брови. — Всё по-твоему, да?
— Моя жизнь — мои правила, — ровно ответила Ирина, поправляя очки. — Не нравится? Дверь там.
Она сказала спокойно, но в груди дрогнуло. Слова прозвучали громче, чем хотелось. А за окном — серое утро, на стекле тоскливо текла изморось.
Андрей шумно отодвинул стул. На столе остывал кофе. Рядом — крошки от вчерашнего пирога и аккуратно сложенные счета.
— Всё ты решаешь, — выдохнул он. — Я здесь вообще кто, мебель?
— Мебель не орёт с утра, — сухо сказала она и отвернулась к окну.
Он ушёл, хлопнул дверью. Сквозняк сдвинул занавеску, и запах хлорки потянулся из ванной — недавно Ирина домыла полы, чтобы хоть как-то отвлечься.
Комната осталась тихой. Только часы тикали, считая секунды после её решительных слов.
Уже третий месяц они жили рядом, но не вместе. После развода сына Ирина приютила его — «пока встанет на ноги». Андрей жил в комнате сына, всё время хмурился, курил на балконе и ворчал на всё подряд.
Сначала она терпела. Потом увещевала. Теперь молчала — каждое слово превращалось в ссору.
— Мам, ну поживи для себя чуть-чуть, — говорила ей соседка Галя, пьющая чай на кухне через вечер. — Ты же не обязана ему быть нянькой.
Ирина усмехалась:
— Да кто я без него?
— Женщина, которая устала.
День тянулся вязко. Моросило. В квартире было зябко, батареи еле греют, кот спал на старом кресле.
Она развешивала мокрое бельё и думала — где та граница, когда забота превращается в унижение.
Раньше Андрей хоть помогал. Сейчас — только претензии.
"Мама, где моя рубашка?", "Мама, я ж говорил не стирай!", "Мама, ты вечно всё решаешь!"
Ирина вздыхала. "Тридцать пять лет мужчине, а всё 'мама'".
Вечером пришёл он. С запахом сигарет, хмурый. Сел перед телевизором.
— На ужин что?
— Картошку жарила, — ответила она.
— Опять картошка. Может, пельмени сваришь?
— Вареников хочешь — сам вари.
— Да что с тобой такое, мам? — раздражённо швырнул пульт.
Она медленно поставила сковородку на стол. Лицо спокойное, но руки мелко дрожали.
— Со мной всё нормально, Андрей. Просто я устала. От криков, упрёков и звания домработницы.
Он фыркнул:
— Ну извини, что мешаю. Может, мне вон — дверь там?
— Может, и так, — тихо сказала Ирина. — Моя жизнь — мои правила. Не нравится? Дверь там.
Повисла пауза. Длинная, липкая. Телевизор бубнил про погоду. "Короткий день, возможна изморось…"
Он встал. Взял куртку. В кармане звякнули ключи.
— Ладно. Поживу пока у Санька.
— Поживи, — кивнула она, не поднимая глаз.
Дверь за ним захлопнулась мягко. На секунду дом словно выдохнул.
Следующие дни Ирина ходила будто по воде. Всё тихо, всё чисто. Никто не пил из кружки, оставляя следы. Никто не бросал носки под стол.
Но вместо облегчения — пустота.
Она пыталась себя отвлечь: вымыла окна, потом полку перебрала. Достала старую коробку со старыми письмами, фотографиями, квитанциями. Хотела просто выбросить — но зацепилась взглядом за тёплый конверт.
"Маме. Не открывай до Нового года." Почерк — Андреев, ещё школьный.
Села. Рассматривала неровные буквы и вдруг вспомнила: это тот год, когда он впервые остался без отца на Новый год, и она всю ночь пекла оладьи, чтоб не плакал.
Она улыбнулась тогда, но сейчас — сжалось горло.
К вечеру опять моросило. Ветер шумел в форточке, хлопала дверь шкафа.
Она всё крутила в руках этот старый конверт. Не помнила, открывала ли его раньше.
Осторожно надорвала край.
Внутри — бумажка, пожелтевшая от лет. На ней корявыми строчками:
"Мама, ты у меня самая сильная. Если я когда-нибудь буду вредным, напомни мне это. Я всё равно тебя люблю."
Ирина прикрыла глаза.
Сердце будто кто-то сжал изнутри.
В груди подкатило — обидой, нежностью, усталостью за все годы.
Она положила письмо перед собой.
На кухне тикали часы. Остывший кофе пах горько.
"Вот и напомнила, сынок…" — подумала она.
И впервые за долгое время не захотела никого выгонять. Только тишины. И, может, прощения.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...