Часть 1
Коробка
Осень в этом году была затяжной и мокрой. За окном маминой гостиной дождь стучал по подоконнику, а я сидела на табуретке перед разверзнутым шкафом-стенкой и думала, что ненавижу эти «генеральные разборы». Мама, конечно, называла это «легкой ревизией», но когда тебе за семьдесят, «легкое» – это чашка чая, а не выгребание хлама из верхних антресолей.
– Янусь, может, хватит? – мамин голос донесся из кухни. – Чай остывает.
– Сейчас, мам, еще одну полку, – буркнула я, на цыпочках пытаясь достать очередную картонную коробку. Тошка, слава богу, спал после обеда в маминой спальне, и это было единственное благословение этого дня.
Коробка была легкой, но пыльной. Я спустила ее на пол и чихнула. На крышке криво синими чернилами было выведено: «Алешины вещи». Сердце почему-то ёкнуло. Алешины. Папины.
Мы с мамой никогда специально не разговаривали об отце. После его смерти, когда мне было четырнадцать, его имя стало тихим табу. Не запретным, нет. Просто болезненным, как старый синяк, который не болит, пока не тронешь. Я знала основные факты: майор милиции, вышел на пенсию рано, запил, мама ушла, чтобы спасти нас обоих. Потом редкие встречи, подарки, которые я ждала с трепетом, и постепенное, неотвратимое погружение его в какую-то темную яму, из которой он так и не выбрался.
Я присела на корточки и сдула пыль с крышки. Мама зашла в комнату, неся две чашки.
– Ой, это откуда? – спросила она, поставив чашку рядом со мной.
– С верхней полки. Подписано.
Мама помолчала, глядя на коробку.
– А, это... Я думала, выкинула. Видно, забыла. – В ее голосе не было ни тревоги, ни печали. Просто констатация. – Там, наверное, его бумаги какие-то. Фотографии.
Она ушла на кухню, будто оставив меня наедине с призраком. Я открыла крышку.
Сверху лежала пачка фотографий. Не семейных – их у нас почти не было. Служебные: отец в милицейской форме, молодой, подтянутый, с серьезным, почти суровым лицом. На одной он стоял на фоне какого-то здания с коллегами, на другой – получал грамоту. Удостоверения: служебное, членский билет «Динамо», даже какая-то профсоюзная книжка. Характеристики с работы, пожелтевшие от времени, с печатями и подписями. И автобиография, написанная от руки в клеточную тетрадь – видимо, для какого-то очередного устройства. Все это пахло старой бумагой, пылью и чем-то еще – может, дешевым одеколоном, который он всегда использовал.
А на самом дне, под всеми бумагами, лежал тонкий, потрепанный блокнот в линейку. Обложка была потерта до дыр на сгибе. Я открыла его наугад.
Почерк был неровным, прыгающим – то твердым и уверенным, то съезжающим, словно писалось в состоянии... нет, не обязательно опьянения. Отчаяния? Первая строчка, на которую упал глаз, вырвала меня из маминой гостиной и швырнула в прошлое:
«Сегодня видел Яну. Купил ей ту куклу, о которой она говорила в прошлый раз. Держала ее как стеклянную. Сказала, что назовет Аленкой. Сидели в парке, ели мороженое. Она спрашивала, почему я не живу с ними. Не знал, что ответить. Сказал, что так получилось. Очень боится, что я ее бросил. Как же объяснить, что это я – брошенный?»
Я захлопнула блокнот, как будто обожглась. Глоток чая оказался ледяным. В ушах зашумело.
– Мам, – позвала я, но голос сорвался. Вышла на кухню. Мама мыла посуду.
– Что, доченька?
– Мам... это... папин дневник?
Она вытерла руки полотенцем, медленно обернулась. Ее лицо было спокойным, но глаза смотрели куда-то мимо меня.
– Дневник? Не знаю. Возможно. Он что-то там писал иногда. В трезвые моменты. – Она вздохнула. – Хочешь чаю свежего?
Я покачала головой. Мне не хотелось чая. Мне хотелось понять, почему этот голос из блокнота, такой ранимый, такой потерянный, не совпадал с образом отца в моей голове. Там жил то веселый дядька с подарками, то хмурый, пахнущий перегаром мужчина на костылях, который гладил меня по голове и бормотал что-то невнятное.
– Можно я... возьму его почитать? – спросила я.
Мама снова взглянула на меня, и в этот раз ее взгляд был пристальным, изучающим.
– Бери. Твое право. Только, Яна... – она сделала паузу, выбирая слова. – Не ищи там оправданий. Их нет. И не вини себя. Ты тут ни при чем.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Забрала коробку к себе в сумку. Когда мы собирались домой, и Тошка, проспавший и потому веселый, требовал от бабушки «пока-пока на ручки», я обняла маму как-то особенно крепко.
– Спасибо, – прошептала я ей в плечо.
– За что? – она похлопала меня по спине.
– За то, что сохранила.
Дорога домой пролетела в тумане. Тошка щебетал что-то с своего автокресла, а я слышала сквозь его болтовню другой голос: «Как же объяснить, что это я – брошенный?»
Голос из бумаги
Вечером, уложив Тошку и отправив Алису с Алиной делать уроки (что было отдельным подвигом), я заварила себе крепкий чай и устроилась на диване. Олег задержался на работе. Я вынула блокнот.
Он не был дневником в классическом понимании. Там не было дат, лишь иногда – пометки «весна», «осень», «опять больница». Это были отрывочные записи, мысли, обращенные к самому себе, а чаще – ко мне. К Яне.
«Весь вчерашний день пытался собрать эту чёртову этажерку для цветов. Руки трясутся, детали не стыкуются. В итоге пнул эту кучу дерева ногой – больно, аж искры из глаз. Зато смешно: раньше ворочал с коллегами пьяных дебоширов, а теперь не могу гайки закрутить. Позвонил было Яне, хотел спросить, как у неё дела в школе. Лариса трубку взяла. Сказала, что у них всё хорошо. Голос у неё такой… осторожный. Будто я гранату с чекой в руках держу. Молодец. Кого таким отцом-инвалидом пугать?»
«Встретил старого сослуживца. Пригласил в гости. Сидели, вспоминали. Он говорит: «Лекс, да ты легенда! Помнишь, как того рецидивиста взяли?» А я не помню. Пытался улыбаться, кивал. Выпили. Очень много выпили. Проснулся – один, в грязной квартире. На столе пустые бутылки. Опять.»
«Сегодня день рождения Яны. Ей исполняется 12. Купил подарок – книгу, которую она хотела. «Маленький принц». Позвонил, поздравил. Голос у нее такой счастливый. Сказала, что в школе все хорошо. Спросила, как я. Соврал, что все отлично. Не могу же я сказать, что третьи сутки не встаю с кровати, потому что невыносимо болит все: и нога, и душа. Послал подарок с таксистом. Дорого, но оно того стоит. Лишь бы получила.»
Я читала, и по щекам текли слезы. Не рыдания, а тихие, беззвучные струйки. Это было невыносимо. Невыносимо видеть эту боль, эту беспомощность. И невыносимо осознавать, что я, его дочь, была для него и светом, и постоянным напоминанием о его крахе. Он любил меня. Это сквозило в каждой строчке. И ненавидел себя. И не знал, как выжить в мире, где он больше не майор, не защитник, а просто сломанный человек, которому даже дочь не может дать то, в чем она нуждается – отца.
Я слышала, как вернулся Олег, как он прошелся по кухне, открыв холодильник.
–– Ян, ты здесь? – он заглянул в гостиную. Увидел меня, мое лицо, раскрытый блокнот. – Что случилось?
Я не могла говорить. Просто протянула ему блокнот, открытый на случайной странице. Он взял, пробежал глазами. Его практичное, инженерное лицо сморщилось в гримасе не то сочувствия, не то непонимания.
– Это... твой отец?
Я кивнула.
– Нашла у мамы. Дневник.
Олег осторожно сел рядом, положил блокнот на стол.
– И как ты?
– Не знаю, – честно сказала я. – Мне его так жалко, Олег. Так жалко, что аж дышать больно. И так стыдно.
– За что тебе стыдно?
– За то, что я его... не любила. Вернее, любила того, папу с подарками. А этого, больного, спивающегося, боялась и стыдилась. А он... он просто не мог справиться.
Олег обнял меня за плечи.
– Ты была ребенком. Ты не должна была спасать его. Это не твоя вина.
– Я знаю. Головой знаю. Но сейчас я читаю это, и мне кажется, будто я отвернулась от него, когда он больше всего нуждался.
– Ты была ребенком, – повторил он твердо. – А он – взрослым. Он сделал свой выбор. Алкоголь был его выбором. Не твоим.
Я прижалась к его плечу, благодарная за эту простую, жесткую логику. Но в сердце все равно оставалась щемящая боль. Боль за человека, который не нашел в себе сил. И тихая, невысказанная претензия к маме: почему она не показала мне это раньше? Почему не дала шанс понять?
Но я тут же прогнала эту мысль. Мама защищала меня. Как умела. Как считала нужным.
– Что будешь делать с этим? – спросил Олег, кивая на блокнот.
– Не знаю. Надо поговорить с мамой. По-настоящему поговорить.
– Поддерживаю. – Он поцеловал меня в макушку. – А сейчас идем спать. Завтра будет новый день.
Но я не могла уснуть. В темноте я снова и снова перебирала в памяти фразы из дневника. И представляла его: сидящего за кухонным столом в своей неуютной квартире, при свете одинокой лампочки, выводящего эти кривые строчки. Человека, который потерял всё: карьеру, семью, уважение. И держался только за одну тонкую ниточку – мысль о дочери. Которая была слишком мала, чтобы эту ниточку удержать.
Прошла неделя. Неделя, в течение которой я перечитала дневник отца от корки до корки. Несколько раз. Я выучила некоторые фразы наизусть. Я плакала. Злилась. Жалела. И, наконец, созрела для разговора.
---
Продолжение истории: