Первый раз я заметила это через полгода после свадьбы. Макс вставал в половине четвёртого ночи — всегда в половине четвёртого, с пугающей точностью — и уходил на кухню минут на двадцать. Я слышала, как скрипит паркет в коридоре, как щёлкает выключатель, как шуршит что-то в дальней комнате. Потом он возвращался, ложился рядом, и его дыхание снова становилось ровным.
— Ты что, в туалет ходил? — спросила я однажды утром.
— Воды попить, — ответил он, не поднимая глаз от телефона.
Я кивнула. Мелочь. Привычка. У всех есть странности.
Но прошёл месяц. Два. Три. Полгода с момента свадьбы, и каждую ночь — половина четвёртого. Как по будильнику. Даже в отпуске, даже когда мы гостили у родителей, даже после бессонных дежурств в больнице — я работаю реаниматологом, привыкла к сбитым графикам и чужим ритмам. Но у Макса, архитектора, живущего в мире чертежей и расчётов, был свой неизменный график.
Половина четвёртого. Двадцать минут. Возвращение.
Я начала считать. За полгода это складывалось в 3 600 минут. Шестьдесят часов. Два с половиной полных суток его ночной жизни, о которой я ничего не знала. А ведь мы встречались два года до свадьбы — значит, это длилось всё это время?
Всё изменилось после разговора с Леной в ординаторской. Она сидела, уткнувшись в остывший кофе, и плакала сухими, выжженными слезами. Её муж полгода встречался с другой. Полгода она не замечала. Полгода списывала на работу, усталость, стресс.
— Знаешь, что самое страшное? — Лена сжимала одноразовый стаканчик так, что пластик трещал. — Я видела знаки. Видела и игнорировала. Он по ночам переписывался с ней. Уходил в ванную с телефоном. А я думала — ну, работа, проекты, аврал.
Холод растёкся по моей спине, как контрастное вещество во время КТ.
Макс. Половина четвёртого. Каждую ночь.
— Лен, а как ты узнала?
Она подняла на меня покрасневшие глаза:
— Проснулась среди ночи. Притворилась спящей. Услышала, как он шепчется в коридоре.
В ту ночь я не спала до половины четвёртого. Сердце билось где-то в горле, руки ледяные, хотя в спальне было душно от батарей. Макс пошевелился, откинул одеяло — я зажмурилась, заставила себя дышать медленно, глубоко, как учат на тренингах по стрессоустойчивости.
Он встал. Паркет скрипнул. Я услышала его шаги — не на кухню, как обычно, а в кабинет. Щёлк выключателя. Тишина.
Я лежала, считая удары пульса на сонной артерии. Девяносто. Сто. Сто двадцать.
Через двадцать минут он вернулся. Лёг. Его дыхание замедлилось почти сразу.
А я не спала до утра.
Я начала наблюдать. Проверять. Я, которая всегда считала, что доверие — основа всего, рылась в его телефоне, пока он принимал душ. Листала переписки в соцсетях. Проверяла историю звонков.
Ничего. Абсолютно ничего.
Рабочие чаты с коллегами. Мемы от друзей. Наши с ним сообщения — "Куплю молоко", "Задержусь на объекте", "Люблю".
Может, второй телефон? Я обшарила его рюкзак, карманы пиджаков, бардачок в машине. Ничего.
Банковские выписки — никаких странных трат. Отели, рестораны, подарки — всё прозрачно.
Я даже проверила его ноутбук, пока он спал. Села в три часа ночи, дрожащими руками открыла почту. Письма от заказчиков, техническая документация, подписки на архитектурные журналы.
— Ты что-то ищешь? — спросил он однажды утром, когда я слишком долго смотрела на его экран телефона за завтраком.
— Что? Нет. Просто задумалась.
Он кивнул, налил себе кофе. Под глазами — фиолетовые тени. Он всегда выглядел уставшим по утрам. Раньше я думала — специфика работы. Теперь думала — ночная переписка с кем-то.
Но переписок не было.
— Может, он просто не спит? — предположила Лена, когда я рассказала ей о своих поисках. Мы сидели в кафе напротив больницы, и она ковыряла вилкой салат. — Бессонница или что-то в этом роде.
— Каждую ночь в одно время? Это не бессонница, это ритуал.
— Тогда сделай просто — притворись спящей. Пойди за ним. Посмотри, что он делает.
Я отпила холодный чай, и он лёг в желудке камнем.
— А если...
— Лучше знать, чем мучиться догадками.
В ту ночь я легла раньше обычного, сославшись на головную боль после тяжёлой смены. Макс погладил меня по волосам, поцеловал в висок.
— Отдыхай. Я ещё поработаю.
Я закрыла глаза, но сон не приходил. Я считала минуты до половины четвёртого, и каждая растягивалась, как капельница с физраствором — капля, пауза, капля, пауза.
Наконец он лёг рядом. Я слышала, как он дышит, чувствовала тепло его тела. Засыпаю ли я? Я представляла себя на операции — холод, концентрация, никаких эмоций.
Половина четвёртого.
Он пошевелился. Откинул одеяло. Встал.
Я дышала глубоко, размеренно. Вдох — четыре счёта. Выдох — четыре счёта.
Его шаги — в коридор. Не на кухню. В кабинет.
Я выждала минуту. Две. Встала бесшумно — босиком, в одной футболке. Пол ледяной. Я дошла до кабинета. Дверь приоткрыта. Полоска света ложится на паркет.
Я прислушалась.
Тишина.
Потом — тихий звук. Шелест. Скрип.
Я толкнула дверь.
Макс сидел на полу спиной ко мне, скрестив ноги. Перед ним — раскрытый альбом. Не обычный фотоальбом — старая, потрёпанная папка с файлами. Я видела его затылок, напряжённые плечи под футболкой, и то, как он медленно перелистывает страницы.
Он что-то шептал. Я не расслышала слов, но интонация была странной — ритмичной, монотонной, как молитва.
— Макс?
Он обернулся резко, и я увидела его лицо. Не испуг. Не вина. Просто — пустота. Как будто он смотрел сквозь меня.
— Извини, — сказал он тихо. — Я разбудил тебя.
— Что ты делаешь?
Он посмотрел на альбом, потом на меня.
— Проверяю.
— Что проверяешь?
Долгая пауза. Он провёл рукой по лицу, выдохнул.
— Что ты жива.
Я не поняла. Буквально не поняла слов. Будто он говорил на иностранном языке.
— Что?
Он закрыл альбом, но я успела увидеть — фотографии. Мои фотографии. Сотни. С нашей свадьбы, с отпусков, случайные селфи, скриншоты переписок. Датированные, подписанные.
— Садись, — сказал он.
Я села на пол рядом. У меня тряслись руки.
— Помнишь, когда мы встретились, я сказал, что у меня была девушка до тебя?
Я кивнула. Он упоминал — недолго встречались, расстались мирно.
— Её звали Вика. Мы были вместе два года. Она тоже была врачом. Инфекционист. — Голос Макса был ровным, но я чувствовала, как он напрягается. — В начале пандемии она работала в красной зоне. Февраль двадцатого. Помнишь?
Я помнила. Первые месяцы, когда никто не понимал, что происходит.
— Однажды утром я проснулся, а её нет. Думал — ушла на работу. Потом звонок от её коллеги. Вика потеряла сознание в больнице. Гипоксия, критическое состояние.
Он замолчал. Я коснулась его руки — она была ледяной.
— Я приехал. Она была в реанимации. Я не мог войти. Я стоял за стеклом и смотрел, как ей ставят ИВЛ. А потом... — Он сглотнул. — Она умерла через три дня. Я так и не попрощался с ней. Последнее, что я ей сказал — "Увидимся вечером".
Слёзы жгли мне глаза.
— Макс...
— После этого я не мог спать. Совсем. Я боялся уснуть, боялся проснуться, и тебя не будет. Когда мы начали встречаться, я просыпался среди ночи и проверял — ты дышишь? Ты рядом? Потом я начал делать фотографии. Каждый день. Доказательство, что ты жива, что ты существуешь. А ночью я открываю этот альбом и смотрю. Считаю дни. Считаю, сколько времени ты со мной. Сколько дней ты не умерла.
Моё сердце разбивалось на осколки, и каждый резал изнутри.
— Половина четвёртого. Это...
— Это время, когда она умерла. Три тридцать семь утра. Я знаю точно. Я смотрел на часы, когда мне позвонили.
Я обняла его, и он вцепился в меня, как тонущий. Мы сидели на полу его кабинета, и он плакал — беззвучно, содрогаясь всем телом.
— Ты никогда не спрашивала, — прошептал он. — А я не знал, как сказать. Два с половиной года. Два с половиной гребаных года я просыпаюсь и проверяю, жива ли ты.
Теперь мы делаем это вместе. В половине четвёртого я просыпаюсь, и мы идём на кухню — не в кабинет, кабинет мы закрыли. Завариваем ромашковый чай. Садимся у окна. Иногда молчим. Иногда говорим — о работе, о мелочах, о планах на лето.
Макс больше не ведёт альбом. Но на полке в гостиной стоит фотография — мы с ним на море, прошлый август. Я в синем платье, он обнимает меня сзади, и мы смеёмся.
Под рамкой — маленькая надпись, сделанная его рукой: "День 912".
Я долго не понимала, что это значит. Потом посчитала. Девятьсот двенадцать дней с нашей первой встречи.
Девятьсот двенадцать дней, когда я жива.
Вчера я принесла из больницы фонендоскоп. Старый, тяжёлый, с потёртой трубкой. В половине четвёртого я разбудила его, приложила мембрану к его груди. Он посмотрел на меня вопросительно.
— Слушай, — сказала я и вставила оливы себе в уши.
Его сердце билось ровно, мощно. Семьдесят два удара в минуту. Я считала до двадцати. До тридцати. Он дышал, и я слышала, как воздух входит в лёгкие и выходит.
Потом я дала фонендоскоп ему. Он приложил к моей груди, и его руки дрожали.
— Семьдесят пять, — прошептал он через минуту. — Ты волнуешься.
— Нет, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Я люблю.
Мы сидели на кровати, слушали сердца друг друга, и за окном медленно светало. Февральское утро, серое и холодное. Но в комнате было тепло.
День девятьсот тринадцать.
