– Кофе у вас сегодня, я смотрю, жидковат, – хрипло кашлянул Рваный, с недовольным видом усаживаясь на подложенный кем-то ящик из-под патронов. – Прозрачный, как совесть бандита. Ну, да ладно… на безрыбье, как говорится, и рак – сталкер. Чем порадовать-то вас, ненасытные?
– Байку страшную! – хором отозвались у костра.
– Про аномалию какую новую!
Рваный хитро прищурил единственный глаз, не тронутый шрамом, и потянулся рукой к костру, где догорали последние угли.
– Кости хоть чутка прогреть…Нового-то… нового в Зоне не бывает. Всё, что есть – старое, да по-новому сгнившее. Но есть кое-что похуже любой «Жарки» или «Электры». Есть то, что в башке заводится. Не пси-излучение. Идея. А идеи, они, пацаны, заразней желтухи. Однажды слыхал я такую историю… а может, и не слыхал, а так, на пустом месте мозги пудрил. Но суть не в том, была ли она. Суть в том, что могла быть. Итак, навострите уши. Байка эта зовётся…
Он сделал эффектную паузу, оглядел замерших сталкеров.
– «Забытый язык».
Костёр треснул, выбросив сноп искр в предрассветную хмарь.
– Бывали на «Юпитере»? Нет, не на верхах, где ветер воет. В низах. В тех бетонных кишках, что под заводом тянутся. Тоннели, коллекторы, вентиляционные шахты. Там тишина особая. Не мёртвая. Напряжённая. Как струна, которую вот-вот тронут. И воздух там пахнет старым железом, сыростью и… озоном. Словно перед грозой, которой никогда не будет.
Жил там один сталкер. По кличке Инженер. До Зоны, слышь, с чертежами возился, мосты там всякие проектировал. Мужик трезвый, мозги на месте. И вот однажды, сидит он в своей берлоге – отсек герметичный на старой насосной – и слышит: Тук. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.
Рваный отстучал костяшками пальцев по своему колену, и звук вышел сухой, чёткий, зловещий.
– Думал, крыса. Или тварь какая мелкая. Прошёл по маршруту – тишь. Вернулся – опять: Тук-тук-тук-тук-пауза-тук-тук. Ровно, механично. Будто неживое. И не из одной точки. Будто из стен. Из самого бетона.
Начал он искать. Фонарём шарил, молотком простукивал – ничего. А стук… он стал двигаться. То позади, то в параллельном тоннеле, то прямо над головой, в перекрытии. И стал… отвечать. Инженер шагнёт – тук. Затвор передернет – тук-тук. Как попугай проклятый, который не слова, а ритмы повторяет.
Рваный сделал глоток жидкого кофе, поморщился.
– Через неделю Инженер был на грани. Спать не мог. Этот стук лез в сны. Он начинался в тишине и заполнял всё. Негромкий, но настойчивый. Как зубная боль, которая изматывает. Ребята с «Юпитера» шутили: «Ты, Инженер, Стукача завёл. Он теперь твой личный демон». А в каждой шутке, как водится…
Однажды ночью Инженер не выдержал. Выскочил с калашом в коридор, дал длинную очередь по бетону, орал: «Да появись ты, стукач! Давай, лицом к лицу!» Эхо покатилось по тоннелям. И в ответ – тишина. Глухая, победная. Он уже вздохнул с облегчением… и тут из темноты, со стороны, куда он не стрелял, размеренно, чётко: ТУК. ТУК-ТУК. ТУК-ТУК-ТУК-ТУК. Будто сказали ему: «Нееет, бра-тан, не вы-кру-тишь-ся».
Собралась тут артель. Решили помочь. Сначала задобрить попробовали. Может, призрак старого слесаря, требует уважения? А чего улыбаетесь. Мы же с вами все на суевериях повёрнутые. Натаскали в тоннель тушёнки открытой, хлеба, пачку «Беломора», стопку самогона в консервной банке. Оставили и ушли. Ночью слушают – стучит. А теперь ещё и чавкает между ритмами. Тушёнку, гад, съел! А стучать не перестал. Ещё и наглее стал – стал «комментировать»: кто слово скажет, а он в ответ: тук-тук. Как «понял» или «ага».
Тут уж народ взъярился. Решили по-сталкерски, силовым методом. Нарыли ящик тротила ещё с армейских складов. Заложили всё в ту камеру, откуда, по их мнению, корень стука рос. Подожгли фитиль. Рвануло так, что полтоннеля завалило, пыль столбом. И… тишина. Такая сладкая, звонкая, что они чуть не заплакали от счастья. Прождали до утра. Ни звука.
Ровно до рассвета. Как занялась заря, села на груду свежего бетона галка. И клювом: тук-тук-тук — по торчащей арматурине. И из-под всей этой толщи, из самых недр, в ответ: ТУК-ТУК-ТУК-ТА-ТУК. Ещё громче. Ещё настойчивее. Теперь он не в одном месте был – он везде носился, эхом перекатываясь по уцелевшим ходам. Обиделся, понимаешь. И силу свою показал.
Рваный замолчал, давясь остатками кофе. Все вокруг костра замерли, будто и сами прислушивались к воображаемому стуку.
– И что же? – выдохнул Малыш, глаза у него были круглыми.
– А тут нашего Инженера осенило. Вскочил он, лицо белое как мел: «Братцы! Да он же не просто стучит! Он буквы выбивает!».
Все на него смотрят как на умалишённого. А он, трясясь, садится на обломок, блокнот достаёт, карандаш. И слушает. А стук, будто почуяв, что его, наконец, слушают, а не пугаются, набирается сил. И начинает. Медленно.
Инженер сидит, сгорбившись, брови в кучку, царапает в блокноте: точка… тире… точка… Лицо у него медленно каменеет. Не от страха. От… понимания. От такого понимания, после которого жить только хуже.
Это морзянка!
Долго это длилось. Час. Может, два. Потом он встал. Подошёл к стене, той самой, из которой первый стук услышал. Приложил к холодному бетону ладонь. И говорит, тихо, будто не нам, а ей: «Понял. Принял».
Обернулся к ребятам. А взгляд у него… пустой. Как будто он не призрака расшифровал, а похоронку на самого себя прочёл.
«Ну?» – душат его ребята. «Что он стучит-то, профессор?»
А Инженер глядит куда-то поверх голов, в самую черноту за кругом света, и роняет одно слово:
«ДОМОЙ».
Тишина повисла густая, как кисель. Только костёр потрескивал.
«Это… он хочет домой?» – прошептал кто-то, самый молодой.
«Не он, – перебил Инженер, голос безжизненный. – Оно. Место это. Система какая-то. Реакторная защита, аварийный клапан, сигнализация… Не знаю. Последняя, аварийная программа. Автомат. Который должен был отстучать в эфир: «Миссия выполнена. Отходим. Возвращаемся на базу». Только базы той давно нет. Эфира – нет. И команды на отбой… никто не дал. Никогда».
Рваный отставил пустую кружку, вытер губы рукавом.
– Вот и стучит оно. Изо всех своих железных, бетонных, радиоактивных сил. Одно слово. «ДО-МОЙ». Ждёт ответа. Ждёт, что его выключат. Что скажут: «Задание выполнено. Возвращайся». А сказать некому. Мы для него – просто шум. Помехи. Пока не начнём слушать.
«И… что же вы сделали?» – спросил Малыш, и в голосе его была уже не жалость, а смутная, щемящая тоска.
– А что сделаешь? – развёл руками Рваный. – Инженер подошёл к той стене. Взял ржавый болт, нашёл кусок трубы. И выбил в ответ. Медленно, коряво. Морзянку он знал уже плохо. Но выбил: «П-Р-И-К-А-З В-Ы-П-О-Л-Н-Е-Н. О-Т-Б-О-Й».
Стук прекратился.
Не навсегда. Говорят, раз в год, в ту самую чёрную дату, когда всё на свете и посыпалось, его можно снова услышать в тех тоннелях. Тихий-тихий, едва различимый, будто из-под всей толщи земли и времени. Тот же самый ритм. «Д-О-М-О-Й». Проверяет. Не передумали ли.
А Инженер тот… он через две недели ушёл из Зоны. Насовсем. Бросил всё. Говорил, не может больше. Слишком громко слышит, как камни тоскуют. Им домой нельзя. А нам… некуда.
Рваный тяжело поднялся. Посмотрел на притихших сталкеров, на их задумчивые, освещённые огнём лица.
– Вот вам и вся мораль, пацаны. Можно гранатой пси-собак разогнать, можно «Жаркой» бандитов наказать. А как с тишиной справиться, которая не хочет молчать? Никак. Только слушать. И стараться не сойти с ума от того, что понимаешь. Потому что самое страшное в Зоне – не когда она хочет тебя съесть. А когда она, как этот стук, хочет от тебя одного: чтобы ты её понял. А понять – это с ума сойти. Или уйти.
Он шагнул в темноту, бросив на прощание:
– А вам спасибо за угощение. И за внимание. Только в следующий раз… кофе покрепче делайте. Не привык я к такой экономии. Кофе, как байка. Должен быть крепким и выразительным.
И скрылся в тени, оставив у костра молчаливых сталкеров. Каждый теперь прислушивался не к шорохам снаружи, а к тишине внутри себя – не стучит ли и там что-то на забытом языке, пытаясь пробиться к свету с одним-единственным, безнадёжным словом.