Он даже не сразу понял смысл сказанного. Сначала — интонацию. Ту самую, с хрипотцой, сдержанную, когда человек уже не кричит, потому что всё внутри давно перегорело. Так говорят не в начале скандала, а в его финале.
Егор стоял посреди кухни с пакетом из магазина. В пакете было немного: хлеб, молоко, курица по акции. Он машинально поставил его на стол и огляделся. Кухня выглядела странно — как после переезда. Пусто. Холодильник закрыт, но он уже знал: внутри ничего.
— Вера… — начал он, но она не дала договорить.
— Не надо. Пожалуйста, не надо сейчас делать это лицо. Я устала от твоего лица. От твоей усталости. От твоего «потерпи». Я больше не хочу терпеть.
Она сидела, поджав под себя ноги, в старом халате, который он терпеть не мог, потому что именно в нём она выглядела не женщиной, а измотанной тенью самой себя. Глаза красные, нос заложен, губы дрожат.
— Ты чего? — всё ещё пытался он говорить спокойно. — Что случилось?
— Что случилось? — Вера усмехнулась. — Ты правда хочешь, чтобы я это вслух произнесла?
Он молчал.
— Хорошо. Я скажу. Твоя мама. Твои переводы. Твоя ложь. Твоя двойная бухгалтерия. И наш пустой холодильник.
Он почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Ты проверяла мои счета?
— Не надо делать из меня истеричку, — резко сказала она. — Мне твоя мама сегодня позвонила. Очень вежливо. Очень жалобно. Рассказала, какой ты у неё хороший сын и какая я у тебя плохая жена.
Егор побледнел.
— Она… зачем?
— Затем, что ты, оказывается, «задержал» ей деньги. Представляешь? Она не спросила, всё ли у нас нормально. Она сказала: «Я его растила не для того, чтобы он подкаблучникам жил».
Вера вскочила.
— Я ей говорю, что ребёнка укладываю, у меня смесь заканчивается, а она мне выговаривает, что ты ей должен! Ты понимаешь, до чего мы докатились?!
— Вера, я… — он провёл рукой по волосам. — Я просто хотел помочь. Она одна. У неё никого…
— У неё есть ты. И это её главный доход.
Фраза повисла в воздухе.
— Что ты сказала?
— Я сказала: ты — её доход. Основной. Регулярный. С процентами за чувство вины.
Он сел.
— Я не знал, что она тебе звонила…
— Конечно, не знал. Ты вообще много чего не знаешь. Например, как я считаю копейки. Как я боюсь, что завтра у нас не будет денег на врача. Как я каждый раз думаю, что, может, если бы ты не кормил свою мать, нам было бы легче.
— Она моя мать…
— А я твоя жена! — Вера сорвалась. — И у нас ребёнок! И ты нас предал, Егор. Не деньгами. Ложью.
Он закрыл лицо руками.
Со своей матерью Егор всегда говорил иначе. Там он был маленьким. Удобным. Послушным.
— Егор, зарплату дали? — спросила Лидия Павловна утром.
— Нет, мам, задерживают, — соврал он, глядя на экран телефона, где уже лежало уведомление о зачислении.
— Про меня не забудь, — сказала она тихо, с нажимом. — Мне в аптеке опять дорого вышло. И коммуналка.
— Я помню.
Он всегда помнил.
После смерти отца мать будто уменьшилась. Съёжилась. Но требования — нет. Они только выросли.
— Я не могу жить на копейки, — говорила она. — Я не привыкла.
— Мам, может, подработку? — осторожно спрашивал он.
— В моём возрасте? Ты издеваешься?
Она умела говорить так, что ему становилось стыдно за саму мысль.
Сначала он переводил понемногу. Потом — больше. Потом — регулярно. Потом — скрывая.
Скандал с матерью случился через два дня после кухонного разговора.
Он приехал к ней вечером. Без звонка. Она не любила, но сейчас ему было всё равно.
— Что ты такой хмурый? — спросила Лидия Павловна, наливая чай. — Опять жена мозги ест?
— Мам, — перебил он. — Нам надо поговорить.
Она сразу напряглась.
— Если про деньги…
— Именно про деньги.
— Я так и знала, — она отставила чашку. — Она тебя против меня настраивает.
— Не она. Реальность.
— Реальность в том, что я тебя вырастила, — отрезала мать. — А теперь ты мне должен.
— Я тебе не должен пятьдесят тысяч в месяц, — впервые в жизни сказал он жёстко.
Она уставилась на него.
— Что ты сказал?
— Я больше не могу. У меня семья. У меня ребёнок. Мы живём хуже, чем ты.
— Хуже?! — она вскочила. — Да ты в своём уме? Я одна! У меня давление! У меня возраст!
— У тебя есть пенсия.
— Копейки!
— У тебя есть дача.
Она замолчала.
— Какая дача? — спросила слишком быстро.
Егор почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло.
— Та самая. Отцовская. Которую ты якобы «не можешь содержать».
— Это не твоё дело.
— Моё, — спокойно сказал он. — Потому что я узнал, что ты её сдаёшь.
Тишина стала густой.
— Кто тебе сказал? — прошипела мать.
— Неважно. Важно, что ты получаешь с неё деньги. И немалые.
— Это… — она замялась. — Это на чёрный день.
— Чёрный день — это когда мой ребёнок растёт без отца, потому что я пашу на тебя, — ответил он.
— Ты неблагодарный! — закричала она. — Я ради тебя жизнь положила!
— Нет, мам. Ты ради себя жила. А теперь хочешь, чтобы я жил ради тебя.
Он встал.
— Я буду переводить тебе пятнадцать тысяч. Не больше.
— Тогда у тебя больше нет матери, — сказала она ледяным тоном.
— Значит, так.
Через час ему позвонили из больницы.
Номер был городской, незнакомый. Егор сначала даже не понял, что это ему. Телефон завибрировал на столе, экран мигнул, и он машинально взял трубку.
— Алло?
— Это приёмное отделение городской больницы. Вы сын Лидии Павловны Ковалёвой?
У него внутри всё резко оборвалось.
— Да… Что случилось?
Женщина говорила быстро, профессионально, без эмоций:
— У вашей матери гипертонический криз. Давление очень высокое. Сейчас стабилизируем, но состояние тяжёлое. Вам лучше подъехать.
Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя в одну точку. В голове стучало только одно: я довёл.
Он даже не стал ничего объяснять Вере — просто надел куртку.
— Я в больницу, — коротко сказал он.
Вера побледнела.
— Что с ней?
— Давление… — выдавил он. — Мне позвонили.
Она ничего не сказала. Только отвернулась и крепко сжала губы. Он это заметил, но сил разбираться не было.
Дорога до больницы показалась бесконечной. Он гнал, потом резко тормозил, руки дрожали. В голове всплывали обрывки разговоров, мамины слова, её обиженный взгляд, последняя фраза: «Тогда у тебя больше нет матери».
— Господи, — прошептал он, — пусть только выживет.
В приёмном покое было душно и пахло лекарствами. Он назвал фамилию, и его молча направили в отделение.
Лидия Павловна лежала в палате у окна. Бледная, осунувшаяся, будто за пару часов постарела лет на десять. Под глазами — тени, губы тонкие, сжатые.
Егор замер в дверях.
— Мам…
Она медленно повернула голову и тут же отвернулась к стене.
— Зачем пришёл? — сказала она ровно, без надрыва. — Иди к своей семье. Ты же выбрал.
— Мам, не надо так… — он подошёл ближе, сел на край стула. — Я не хотел, чтобы так получилось.
— Конечно, — усмехнулась она. — Ты просто решил, что мать тебе больше не нужна.
— Это неправда!
— Правда, — она говорила тихо, но каждое слово било. — Ты отказался от меня ради жены.
— Я не отказался, — почти прошептал он. — Я просто… я больше не могу всё тянуть один.
— Ясно, — сказала она. — Значит, буду сама. Как-нибудь.
Он смотрел на неё, и сердце сжималось. Ему было жалко её до физической боли. Хотелось извиняться, обещать, перевести деньги прямо сейчас, лишь бы она перестала так говорить.
— Может, тебе что-то нужно? — спросил он. — Воды? Фрукты? Я сейчас принесу.
— Спасибо, — холодно ответила она. — Теперь я буду рассчитывать только на себя.
Он вышел из палаты, чувствуя себя последней сволочью. Поговорил с врачом, тот сказал стандартное:
— Давление сбили, понаблюдаем. Ничего критического, но стресс ей противопоказан.
Слово стресс резануло.
Он пошёл в магазин. Купил сок, фрукты. Потом, подумав, взял баночку красной икры — мама любила её всегда. Даже когда денег не было.
Возвращаясь, он уже почти плакал. В голове крутилась мысль: из-за денег — чуть не потерять мать. Какая же это глупость. Какая жестокая, бессмысленная глупость.
Он уже взялся за ручку двери палаты… и остановился.
Изнутри доносился смех.
Громкий. Заливистый. Совершенно не больничный.
Егор замер.
— Ну ты даёшь, — говорила мать, — я сама не думала, что он так примчится.
— Да они все такие, — отвечал знакомый женский голос. — Главное — вовремя надавить.
Он медленно открыл дверь.
Лидия Павловна сидела в кровати, укутанная одеялом, с бумажным стаканчиком кофе в руках. Рядом стояла женщина в белом халате — тётя Лена. Та самая подруга, которая работала здесь медсестрой.
Они обе побледнели, увидев его.
— Егор… — начала мать.
Он молча поставил пакет на тумбочку.
В этот момент внутри у него что-то окончательно сломалось. Не громко. Не драматично. Просто — хрустнуло и перестало болеть.
— Значит, так, — сказал он тихо. — Я понял.
— Сынок, ты не так понял… — засуетилась тётя Лена.
— Я всё понял, — повторил он. — Спасибо.
Он вышел, не хлопнув дверью. Это было важно. Он больше не хотел быть мальчиком, который хлопает.
На улице он долго стоял, глядя в небо. Курил одну за другой. Руки дрожали, но внутри было неожиданно пусто и спокойно.
Он больше не чувствовал вины.
Прошло полгода.
Егор переводил матери ровно пятнадцать тысяч. В один и тот же день. Без объяснений. Без оправданий. Это была не помощь — это была граница.
Он заблокировал ей доступы к своим счетам, сменил пароли, отключил автопереводы. Все её сообщения читал через раз. На манипуляции больше не реагировал.
Когда она пыталась жаловаться:
— Мне тяжело…
Он отвечал спокойно:
— Я знаю. Но больше я не могу.
Когда она плакала:
— Ты стал чужим…
Он молчал.
Самое удивительное произошло потом.
Лидия Павловна устроилась администратором в СНТ. Сначала со скандалом, потом — втянулась. Дачу, как выяснилось, она всё это время сдавала. И продолжала сдавать. Доход был. Просто удобнее было брать с сына.
С Верой она помирилась. Не потому что полюбила. А потому что поняла: рычагов больше нет.
А Егор…
Он остался в семье. Но стал другим.
Он больше не оправдывался. Не разрывался. Не жил между двумя женщинами.
Он выбрал.
И это был жёсткий выбор.
Но впервые — честный.
Потому что иногда, чтобы спасти свою жизнь, нужно перестать спасать тех, кто привык тонуть за твой счёт.
Напишите в комментариях: вы бы смогли отказаться от матери, если она разрушает вашу семью? Сохраните рассказ — он может кому-то изменить жизнь.