Анна Петровна считала резинки по утрам. Сорок три штуки на левом запястье, тридцать восемь на правом. Канцелярские, бежевые, некоторые потрескались от времени и оставляли на коже красноватые вмятины. Она натягивала их каждое утро после умывания, методично, одну за другой, считая вслух шёпотом. Это было важнее завтрака.
Комната пахла старым линолеумом и газетами. Окно выходило во двор, где стояли помойные баки и росла одинокая берёза с ободранной корой. Коммунальная квартира на Щёлковской была построена при Хрущёве и с тех пор не видела ремонта. Семь комнат, четырнадцать соседей, одна кухня на всех. Анна Петровна жила здесь сорок два года.
Резинки она начала носить после смерти Григория. Тогда, в девяносто третьем, когда он упал на улице и не поднялся, она обнаружила в его кармане пачку канцелярских резинок. Зачем он их носил — так и не поняла. Может, хотел что-то перевязать, может, просто подобрал. Она надела одну на запястье. Потом ещё одну. Теперь их было восемьдесят одна штука, и каждая что-то держала — день, воспоминание, причину проснуться завтра.
В половине девятого она шла на кухню. Соседка Людмила Ивановна уже кормила внуков — близнецов Сашу и Машу, пятилетних и громких как сирена. Они носились между столом и плитой, размазывая по полу кашу.
— Петровна, чай будете? — Людмила кипятила воду в огромном эмалированном чайнике со сколотым носиком.
— Попью своего.
Анна Петровна доставала из тумбочки свою кружку — синюю, с отбитой ручкой, приклеенной суперклеем. Заваривала пакетик, который использовала уже третий раз. Пила стоя у окна, глядя на двор. Смерти она не боялась. Говорила себе это каждый день. Смерть — это сон без сновидений, покой, конец болям в коленях и пояснице. Но по ночам, когда в квартире стихали голоса и оставался только шум труб, ей снилось, что она лежит в гробу, а крышку забивают гвоздями, и она хочет крикнуть, что ещё жива, но не может.
Маша подбежала к ней, держа в руке пластмассовую куклу без головы.
— Бабушка, а у вас почему на руках много резиночек?
— Чтоб не забыть.
— Что не забыть?
— Всё.
Девочка кивнула серьёзно, как будто поняла, и убежала обратно к брату.
В среду пришла Ольга Сергеевна из социальной службы. Молодая, в очках, с папкой документов под мышкой. Анна Петровна сразу её не любила — слишком бодрая, слишком улыбчивая. Таким нельзя доверять.
— Анна Петровна, добрый день! Я по поводу вашего медосмотра. Вы пропустили уже два вызова.
— Не болею.
— Но вам восемьдесят три года, нужно следить за здоровьем. — Ольга присела на край стула, не снимая куртку. — И ещё вопрос. Вы живёте здесь одна?
— Ну как одна? С соседями. Вон их сколько.
— Родственники есть?
— Нет.
— Совсем?
Анна Петровна молчала. Ольга что-то записывала в блокнот.
— Понимаете, ваша комната довольно большая, а муниципалитет рассматривает варианты переселения одиноких пожилых граждан в более компактные помещения. Специализированные учреждения, где за вами будут ухаживать, где есть медсестры...
— Я отсюда никуда не поеду.
— Анна Петровна, я понимаю, что перемены тяжелы, но это в ваших интересах. Вы же не хотите упасть и лежать здесь без помощи?
Ольга ушла через десять минут, оставив визитку. Анна Петровна выбросила её в мусорное ведро, но ночью встала и достала обратно. Положила под подушку.
В коммуналке жила ещё одна старуха — Зинаида Фёдоровна из пятой комнаты. Девяносто один год, почти слепая, передвигалась на ходунках. Они не дружили, но иногда сидели вместе на кухне, когда остальные соседи расходились. Молчали. Зинаида Фёдоровна пила чай со странным сосредоточенным выражением, как будто решала сложную задачу.
— Слышала, к тебе соцработница приходила, — сказала она однажды.
— Приходила.
— И ко мне приходила. Говорят, что заботятся. А сами хотят нас отсюда выжить. Им наши комнаты нужны.
— Куда выжить?
— В дом престарелых. Слыхала про такие? Там коридоры пахнут мочой и хлоркой, и люди умирают по очереди, как в очереди за хлебом. Лежат и ждут.
Анна Петровна натянула резинку на пальцах, отпустила — щёлкнула по коже.
— Я не поеду.
— И я не поеду. Только вот они спрашивать не будут.
Зинаида Фёдоровна умерла через две недели. Упала в ванной, сломала шейку бедра. Скорая увезла, в больнице продержали три дня, потом перевели в какой-то интернат в Подмосковье. Через месяц Людмила Ивановна сказала, что её похоронили. Анна Петровна сняла одну резинку с запястья и выбросила. Восемьдесят.
Комнату Зинаиды Фёдоровны опечатали. Потом пришли люди, вынесли вещи — два мешка на помойку. Через неделю туда вселилась молодая пара с ребёнком. Младенец плакал по ночам, тонко и протяжно, как котёнок.
Была одна радость — дворовый кот. Рыжий, ободранный, с порванным ухом. Анна Петровна кормила его объедками. Он приходил каждый вечер, садился под окном и ждал. Она открывала форточку, бросала кусочки хлеба или рыбьи головы. Кот ел жадно, потом облизывался и уходил в кусты.
Однажды она спустилась во двор и села на скамейку. Кот подошёл, обнюхал её ноги, запрыгнул на колени. Замурлыкал. Анна Петровна гладила его осторожно, боясь спугнуть. Тёплый, живой. Мурчание отдавалось в руках, в груди.
— Хороший, — шептала она. — Хороший, никуда не уходи.
Но он ушёл. Через полчаса соскочил и исчез в тени между гаражами.
На следующий день кота сбила машина. Анна Петровна увидела из окна — рыжее тело у бордюра. Никто не убирал три дня, пока дворник не сгрёб его лопатой в мешок вместе с листьями.
Она сняла ещё одну резинку. Семьдесят девять.
В ноябре пришло письмо. Официальное, с печатью муниципалитета. Анна Петровна не умела читать мелкий шрифт, попросила Людмилу Ивановну.
— Тут про медосмотр, — Людмила щурилась на бумагу. — И про комиссию. Они хотят провести обследование жилищных условий. Проверить, может ли человек проживать самостоятельно.
— Когда?
— Двадцать третьего числа.
Анна Петровна кивнула. Людмила вернула письмо и быстро ушла. Не хотела встревать.
До двадцать третьего оставалось девять дней. Анна Петровна начала убирать комнату. Вытерла пыль, помыла пол. Сложила газеты стопкой. Выбросила пустые банки из-под консервов. В шкафу нашла старую фотографию — она и Григорий на Чёрном море, семьдесят восьмой год. Он улыбается, щурясь от солнца, обнимает её за плечи. Она серьёзная, смотрит в камеру. Молодые. Живые. Она положила фотографию на стол, потом убрала обратно.
Двадцать третьего числа пришли трое: Ольга Сергеевна, врач в белом халате и мужчина в костюме — представитель жилищной комиссии. Они осмотрели комнату, заглянули в шкаф, проверили водопроводные трубы. Врач измерил давление, посветил в глаза фонариком, задал вопросы.
— Как часто вы выходите на улицу?
— Каждый день.
— Куда ходите?
— В магазин. Во двор.
— Готовите сами?
— Сама.
— Принимаете лекарства?
— Нет.
Мужчина в костюме что-то записывал. Ольга Сергеевна улыбалась ободряюще.
— Анна Петровна, вы замечательно держитесь. Но, понимаете, в вашем возрасте риски возрастают. Что если вам станет плохо, а рядом никого нет? Мы можем предложить место в пансионате, где есть круглосуточное наблюдение, питание, досуг...
— Я не поеду.
— Подумайте. У вас есть время.
Они ушли. Анна Петровна села на кровать и смотрела в окно. Стемнело рано, в пять часов. Во дворе зажглись фонари, жёлтые, тусклые. Резинки давили запястья.
Она вспоминала детство редко, но в тот вечер вспомнила. Деревня под Рязанью, война, голод. Мать умерла от тифа, отца убили на фронте. Она с сестрой жили у тётки, которая их била и морила голодом. В сорок четвёртом сестра ушла в город, пропала. Анна осталась одна. В пятнадцать лет вышла замуж за первого, кто позвал, чтобы сбежать из деревни. Муж пил, бил. Ушла от него через год. Потом был Григорий — добрый, молчаливый. Детей не было. Он умер. Она осталась.
Жизнь была длинная и пустая, как коридор в коммуналке. Но всё-таки её, жизнь. Её комната, её резинки, её окно во двор. Никто не имел права забирать это.
В декабре Маша принесла рисунок. Нарисовала дом, солнце, дерево и двух человечков — себя и Анну Петровну. Обе с руками в резинках.
— Это мы, — объяснила девочка. — Вы моя бабушка.
— Я не твоя бабушка.
— Но вы же старенькая. Значит, бабушка.
Анна Петровна забрала рисунок и повесила над кроватью. Маша радостно запищала и убежала.
На следующий день Людмила Ивановна сказала, что они переезжают. Снимать квартиру в другом районе, ближе к школе.
— Мы через неделю съедем. Машка к вам привязалась, всё спрашивает, можно ли вас с собой взять.
Анна Петровна кивнула. Горло сдавило. Она ничего не ответила.
Когда Машу увозили, девочка стояла в коридоре с куклой и плакала.
— Баба Аня, я не хочу уходить!
— Иди, иди. Там лучше будет.
— А вы приедете?
— Приеду.
Маша обняла её за ноги, уткнулась лицом в старое пальто. Людмила Ивановна оторвала дочку, извинилась и вывела в подъезд. Анна Петровна закрыла дверь и сняла резинку. Семьдесят восемь.
Новые соседи в комнате Людмилы Ивановны оказались тихими — молодая пара без детей. Здоровались, но не разговаривали. Анна Петровна была рада. Чем меньше людей, тем легче.
Зима выдалась холодной. Батареи грели плохо, в комнате было сыро. Анна Петровна надевала на ночь два свитера, укрывалась старым ватным одеялом. Спала чутко, просыпалась от каждого звука — хлопка двери, шагов в коридоре, скрипа труб.
Однажды ночью проснулась от стука в дверь. Открыла — на пороге стояла Ольга Сергеевна. За ней двое в синих куртках — санитары или полицейские, не разобрать.
— Анна Петровна, вам нужна помощь. Вы упали.
— Я не падала.
— Соседи вызвали скорую. Сказали, слышали грохот.
— Я не падала.
Ольга вздохнула.
— Пожалуйста, пройдите медосмотр. Это обязательно.
Они увезли её в больницу. Положили в общую палату на десять коек. Старухи стонали, медсестры ходили равнодушные, усталые. Анна Петровна лежала и смотрела в потолок. На руках резинки, семьдесят восемь штук. Никто не спрашивал про них.
Через три дня выписали. Привезли обратно в коммуналку. Ольга Сергеевна сидела в комнате, ждала.
— Анна Петровна, врачи рекомендуют постоянное наблюдение. Мы оформили вам место в пансионате. Очень хороший, новый, в Химках. Вас заберут послезавтра.
— Нет.
— У вас нет выбора. Решение комиссии.
Анна Петровна молчала. Ольга положила на стол бумаги и ушла.
Ночью Анна Петровна собрала вещи. Два платья, свитер, фотографию с Григорием. Резинки не снимала. Вышла из комнаты, прошла через кухню. В коридоре было темно и тихо. Надела пальто, открыла дверь подъезда.
На улице мороз, минус двадцать. Снег хрустел под ногами. Она шла медленно, держась за стены домов. Куда — не знала. Просто прочь.
Дошла до скамейки во дворе, той самой, где сидела с котом. Села. Руки замерзали, резинки врезались в кожу. Она снимала их одну за другой, бросала в снег. Семьдесят восемь, семьдесят семь, семьдесят шесть. Считала шёпотом. Пальцы коченели, но она продолжала.
Последнюю резинку оставила. Одну. Натянула на указательный палец, смотрела, как она темнеет на фоне белого снега.
Рассвет наступил серый, тусклый. Анна Петровна сидела неподвижно. Во дворе никого. Только резинка на пальце — тонкая, бежевая, потрескавшаяся. Она держала всё, что осталось.
