— Значит так, Вить, я сказала один раз: не пускай ты своих на дачу.
— А чего такого-то? — Муж, как обычно, хмыкнул, не поднимая глаз от телефона. — Им просто картошку выкопать.
— Картошку? С твоей сестрой пять мешков выкопали в прошлом году. И три продали. Я видела фото у неё в сторис.
— Да что ты придираешься, Надь? Ну продала… тебе-то что?
Она стояла у стола, на котором дымился чай в старом заварнике, и чувствовала, как от обиды дергается уголок губ. Хотелось сказать всё сразу — про ключи, про банки, про то, что без спроса берут землю, её землю, ту, которую она полола всё лето, с больной спиной и мозолями. Но она только выдохнула.
— Потому что теперь дача — моя. Родители оформили. Так что грядки будет копать тот, кого я найму, а не твоя родня.
— Ой, только не начинай, — Витя встал и прошёл к двери. — Тоже мне, хозяйка нашлась.
— А кто, если не я? — Она схватила ключи со стола. — Ты хоть раз там был без мамы? Хоть одну грядку вскопал?
— Надь, хватит драматизировать. Мама просто помогает.
— Помогает? Пока я на работе, она приходит и роется в кладовке! Я нашла прошлогодние тетрадки, подписанные её рукой — там посевы, даты, когда что собирать. Как будто это её участок!
— Ну и что? Она привыкла всё записывать. Она вообще всё записывает.
— И меня? Может, и меня уже по строкам расписала — где стою, сколько копаю? — Слова вышли с отчаянной смешинкой.
За окном моросил дождь. Серое небо подбирало вечер, будто забирая последние отблески тепла. Надя закрыла шторы. Откуда-то тянуло холодом — то ли окно поддувало, то ли от самой этой затянувшейся осени.
Она знала этот сценарий наизусть. Сначала — разговор как будто ни о чём. Потом — обиды, обвинения, звонки свекрови. Через час она сама услышит:
— А чего ты кричишь на Витю, он и так устал!
И снова будет виновата. Как всегда.
Вторая сцена разыгралась через день — уже на даче.
Сырость стояла до костей. Надя приехала с сумкой, решив прибрать кухню, пока муж на работе. Но калитка, покрашенная ею три недели назад, скрипнула и… не открылась.
Замок поменяли.
— Ну надо же, — выдохнула она. — Срастётся ведь всё в одну систему: ключи, коды, границы. Только где моё место в этой системе?
У калитки стояла старенькая машина. По звуку мотора — «десятка». Из неё вышла свекровь — в пальто с меховым воротником, в сапогах по колено. В руке — термос и авоська с банками.
— А ты чего, Наденька, без звонка-то? — голос был с масляным ласковым оттенком. — Мы тут на выходные решили приехать, картошку переложить.
— Мы? — сухо повторила Надя.
Из-за свекрови выглянула сестра Вити — Маша. С племянницей на руках. Девочка грызла яблоко, обрызгивая ботинки матери соком.
— Мама сказала, ты не против, — улыбнулась Маша.
— Ага, мама сказала… — Надя посмотрела на миструю табличку, приколоченную на калитке: «Участок семьи Соловьёвых». — Красиво написано. Особенно "семьи".
— Так что ты сердишься-то, Наденька? — Свекровь ловко повернула ключ в новом замке. — Все свои же.
— Нет, — сказала она тихо. — Не свои.
Дальше всё было как в замедленном кино. Её слова никто не услышал. Точнее — сделали вид, что не услышали. Маша распорядилась, где будет стоять таз, где сушиться морковь. Свекровь включила радио, которое хрипело политическими новостями. На кухне пахло борщом и укропом, хотя Надя туда даже не заходила.
Она стояла у окна и считала про себя вдохи. Девять. Десять. Одиннадцать.
На двенадцатый вдох сказала:
— Я не хочу, чтобы вы сюда приезжали без меня.
— Да ладно тебе, — Маша махнула рукой. — Мы тут сто лет так делаем.
— Сто лет назад — не моя забота. Теперь всё официально. Документы у меня.
— Ты думаешь, бумажка решает? — Свекровь усмехнулась. — Это дом моего мужа строил. Я здесь каждый гвоздь забивала. И ты — пришла на всё готовое.
— Зато теперь уйти можете тоже на готовое, — ответила Надя и подтолкнула калитку плечом. — Только не забудьте мусор увезти.
— Ты неблагодарная. — Голос свекрови стал ледяным.
— Может быть. Зато наконец — свободная.
Калитка хлопнула. Сухо, гулко. И впервые за много лет ей стало тепло.
Вечером Витя приехал.
С дверей на кухню пошёл запах сырости.
— Ты что себе позволяешь?
— Что?
— Мамка плакала!
— Пускай.
— Ты же знаешь, у неё давление…
— У меня нервный тик от твоей семьи, — спокойно ответила она. — И не надо сравнивать.
Он молчал, потом сказал то, что всегда говорят мужчины, когда им нечего возразить:
— Это всё твоя гордость.
— Может быть. Но пока ты под юбкой у мамы, у нас семьи нет. Есть ты и ваши «свои».
Он собрал вещи молча. Без сцен. Удивительно спокойно. Словно ждал, когда она это скажет.
Когда хлопнула дверь, Надя села за стол, налила чай и впервые на даче не чувствовала чужого дыхания в спину. Тишина была вязкая, но не страшная.
Прошла неделя.
Телефон не звонил. Никто не приезжал.
Вечера казались длиннее. Она гуляла по саду, выдёргивая сорняки, перебирала коробки с луковицами, слушала, как в курятнике кудахчут соседские куры.
Однажды на калитке повисла записка:
«Наденька, поговорим? Мамка в больнице».
Она скомкала листок. Не пошла.
Наутро пришло письмо. Просто лежало в почтовом ящике. Без обратного адреса. Конверт плотный, не новый, на обороте — слезшая наклейка с гербом какой-то нотариальной конторы.
Внутри — копия договора дарения. Та самая дача.
Но внизу, под подписью родителей, стояла ещё одна подпись.
Мелкая, но четкая. Женская.
Фамилия чужая.
И дата — раньше, чем они с Витей в первый раз туда приехали.
Потом села прямо на пол, прижимая бумагу к груди.
— Этого не может быть… — прошептала она.
В комнате пахло плесенью и остывшим чаем. Руки дрожали.
Она поняла, что все эти споры про землю, грядки, калитку — ничто.
Самое страшное только начинается. Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...