Её звали Ирина, но настоящее имя растворилось в том дождливом октябре, когда она оставила девочку на крыльце дома с синими ставнями.
Завернула в шаль, ту самую, бабушкину, с запахом лаванды и прошлой жизни. Положила записку: «Зовут Аней. Рождена 15 марта. Любите её».
Потом бежала, не оглядываясь, по мокрому асфальту, и казалось, будто с каждым шагом от неё отрывают по куску плоти.
Не оглянулась ни разу.
Это было правилом: не оглядываться, не проверять, не мучить себя надеждой.
Ирина нашла работу в соседнем городе — официанткой в закусочной у вокзала.
Место было проходное, люди вечно спешили, не заглядывая в глаза. Она научилась улыбаться уголками губ, не поднимая взгляда от подноса. Руки её всегда были в движении — вытирали стойку, складывали салфетки, перебирали мелочь в кармане передника.
Когда руки останавливались, начинала дрожь.
Ночь была её главным собеседником. В крохотной комнатке над закусочной она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как мимо гудят поезда. Каждый гудок уносил с собой вопрос: «А что, если?..»
Она считала.
Сегодня Ане пять месяцев.
Сегодня у неё, наверное, режутся зубки.
Сегодня ей год — будут ли они отмечать?
Купят ли торт со свечкой? Она представляла, как девочка делает первый шаг — к кому?
К женщине с добрыми руками, не к ней.
Кто учит её говорить «мама»?
Не она.
Совесть была не острым ножом, а тупым прессом.
Она не резала, а давила медленно, неотвратимо, превращая внутренности в тяжёлый, безвоздушный ком.
Особенно весной, в марте. В день рождения дочери Ирина покупала маленькое пирожное, ставила на подоконник и смотрела, как тает крем под дождём.
Ритуал искупления, который ничего не искупал.
Она завела привычку ходить мимо того самого дома с синими ставнями.
Раз в год, всегда в разное время — то ранним утром, то в сумерках. Никогда не останавливалась. Видела, как ставни красят в тот же синий цвет.
Видела детский велосипед у крыльца. Однажды увидела саму девочку — тонкую, светловолосую, лет семи, с собакой на поводке. Сердце упало в пятки и забилось там, мелко и беспомощно.
«Она счастлива, — твердила себе Ирина. — У неё есть всё, чего я не могла дать: стабильность, завтрак за общим столом, папа, который читает сказки на ночь. Ты поступила правильно».
Но тело не верило словам. Тело помнило вес того свёртка на руках. Помнило запах детской макушки. Руки по ночам искали в пустоте тепло маленького тела и, не находя, сжимались в бесполезные кулаки.
Годы текли, как вода сквозь пальцы. Ирина сменила закусочную на фабрику, потом на работу уборщицей в школе.
Она сознательно выбрала школу — быть рядом с детскими голосами, смехом, беготней.
Иногда она прибиралась в пустом классе и представляла, что вот за этой партой сидит её Аня. Пишет в тетрадке, мечтает о чём-то.
Она начала писать письма. Тысячи писем, которые никогда не отправятся. На обороте кассовых чеков, на клочках газет, в дешёвой тетрадке в синей обложке.
«Сегодня видела девочку в платье в горошек. Ты любишь горошек?»
«Прости меня. Прости, что я была слабой. Прости, что выбрала для тебе другую маму. Я просто так любила тебя, что боялась испортить тебе жизнь».
«Интересно, ты боишься грозы? Я всегда пела тебе, когда гроза была...»
Письма множились, заполняя ящик старого комода. Они были её исповедью, её судом и её приговором.
Ей стало плохо осенью. Врачи разводили руками: «Поздно, метастазы».
Она не удивилась. Как будто тело, десятилетиями копившее непролитые слёзы и невысказанные слова, наконец взбунтовалось и решило уйти.
Она не боролась. В палате хосписа, белой и тихой, она попросила медсестру принести ей ту самую синюю тетрадь и конверт.
Написала последнее письмо. Короткое. Без оправданий.
«Дорогая моя Аня. Если ты это читаешь, значит, я уже ничего не могу ни исправить, ни объяснить. Знай только одно: ты была самым прекрасным, что со мной случилось. Моё отступление было актом любви, хотя сейчас я понимаю, что любовь должна быть смелее.
Не ищи меня. Не трать на это свою жизнь. Просто живи — полной, счастливой, той жизнью, которую я тебе когда-то подарила, испугавшись.
Прости. Твоя мама, которая так и не осмелилась себя так назвать».
Она вложила письмо в конверт, написала адрес — тот самый, с синими ставнями, который помнила наизусть, как молитву.
Попросила медсестру отправить после.
Последнюю ночь она провела не во сне, а в странном, лёгком забытьи. Ей снилось, будто она снова бежит по мокрой улице, но на этот раз оглядывается.
Видит, как дверь в доме с синими ставнями открывается, и свет из него падает прямо на неё, тёплый и широкий, как объятие.
И в этом свете нет ни осуждения, ни боли. Только тихое, безмятежное прощание.
Утром медсестра нашла её ушедшей, с едва уловимой улыбкой на иссохших губах.
На тумбочке лежал запечатанный конверт, который позже опустят в почтовый ящик, нарушив тишину чужой, сложившейся жизни.
А в окно падал мягкий, прощальный свет начинающегося дня.