Папа сказал, что мама улетела. Просто так сказал, когда они ехали из садика. Миша спросил: "Пап, а почему у всех есть мамы, а у меня нет?" А папа посмотрел в окно, потом на руль, потом снова в окно. И сказал: "Улетела. Далеко. К звездам".
Миша кивнул. Значит, мама — птица. Большая красивая птица, которая летает к звездам. Логично же.
Папа не знал, что говорить. Он просто устал. Восемь месяцев один. Восемь месяцев отвечать на вопросы воспитательницы, почему у Миши нет справки от второго родителя. Восемь месяцев слушать, как другие дети рассказывают про "мою маму", "моя мама". А у Миши — только папа. Который работает, готовит, стирает, читает сказки, и все равно чувствует себя половиной чего-то.
Лена ушла тихо. Оставила записку на холодильнике: "Прости. Не могу. Люблю вас обоих, но не могу". Забрала три сумки и исчезла. Просто не хотела быть матерью. Не хотела быть женой. Хотела жить для себя, и это ее право, наверное. Хотя Виктор до сих пор не мог понять: как можно бросить Мишу? Как можно посмотреть в эти огромные карие глаза и уйти?
Но он не мог это объяснить пятилетнему ребенку. Не мог сказать: "Знаешь, мама решила, что мы ей не нужны". Поэтому сказал про звезды.
Поиски
Миша проснулся в субботу с планом. Мама — птица. Птицы живут на улице. Значит, надо пойти и найти маму.
Он оделся сам. Натянул штаны задом наперед, но это неважно. Надел куртку. Ботинки на липучках — легко. Тихо открыл дверь. Папа спал — он всегда спит в субботу до обеда, потому что очень устает.
Двор был большой и пустой. Миша пошел к детской площадке, потом к гаражам, потом к помойке, где всегда много птиц. Голуби. Вороны. Воробьи. Но они все маленькие и серые. Мама не может быть маленькой и серой. Мама должна быть красивой, большой, с яркими перьями.
Он шел и шел. Через двор. Через дорогу (посмотрел налево-направо, как учили). Через парк. Ноги устали. Руки замерзли. Слезы подступили к горлу, но Миша не плакал. Мужчины не плачут. Папа так сказал.
А потом он увидел.
У мусорного бака, за старыми коробками, сидела птица. Огромная. Рыжая. С желтыми глазами. Перья торчали во все стороны. Одно крыло висело странно. Клюв был приоткрыт. Дышала тяжело.
Ястреб. Точнее, канюк. Упал, ударился о провода, сломал крыло. Умирал медленно и тихо за мусорным баком, потому что так умирают дикие птицы — подальше от людей.
Миша подошел ближе. Сердце стучало так громко, что, казалось, весь мир слышит. Руки дрожали. Это не голубь. Это настоящая большая птица. Та самая. Которая летает к звездам.
— Мама? — прошептал он.
Птица повернула голову. Желтые глаза смотрели сквозь него.
— Ты вернулась, — сказал Миша. Голос сломался. Слезы полились сами. — Я знал. Я знал, что ты вернешься.
Он снял куртку и аккуратно, так аккуратно, завернул птицу. Она не сопротивлялась. Просто смотрела. Миша прижал ее к груди. Перья пахли дождем, ветром и чем-то диким. Но это была мама. Точно мама.
Пропажа
Виктор проснулся в полдень. Голова раскалывалась — вчера выпил лишнего, пытаясь забыть, что Миша спросил про мать. Он потянулся, зевнул, пошел на кухню.
— Миш, хочешь блины?
Тишина.
— Миша?
Он заглянул в детскую. Пусто. Постель холодная. Куртки нет. Ботинок нет.
Паника пришла мгновенно. Ледяная, всепоглощающая паника. Виктор схватил телефон, набрал номер Лены — недоступен, как всегда. Выбежал во двор в одних носках. Кричал имя сына. Бегал между гаражами. Спрашивал у соседей. Никто не видел. Маленький мальчик. Пять лет. Один. Где? Куда? Почему?
Сорок минут поисков показались вечностью. Виктор уже набирал номер полиции, когда увидел: маленькая фигурка идет через двор. Медленно. Осторожно. Прижимает к груди что-то, завернутое в куртку.
— МИША!
Виктор бежал так быстро, что чуть не упал. Схватил сына за плечи. Отстранил. Посмотрел: цел. Живой. Невредимый.
— Ты где был?! Ты понимаешь, что я чуть с ума не сошел?! Я думал...
— Пап, тише, — Миша приложил палец к губам. — Она спит.
— Что? Кто?
Миша развернул куртку. Виктор остолбенел.
Огромная хищная птица. Сломанное крыло. Желтые глаза, полные боли и дикости.
— Миша, это...
— Это мама, — сказал Миша просто. Как говорят о чем-то очевидном. — Ты же сказал, она улетела к звездам. Я нашел ее. Она вернулась.
Виктор открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Сынок, это птица. Дикая птица. Не...
— Мама, — упрямо повторил Миша. Нижняя губа задрожала. Глаза наполнились слезами. — Я искал ее. Я нашел. Она вернулась ко мне.
Виктор посмотрел на сына. На птицу. На сына. И понял: он не может. Не может сейчас отнять эту птицу. Не может сказать правду. Не может сломать эту хрупкую, абсурдную, невозможную надежду.
— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Давай... давай отнесем ее домой.
Новая семья
Ветеринар смотрел на них как на сумасшедших. Но зафиксировал крыло, дал лекарства, объяснил, как кормить. Сказал, что птицу нужно будет отпустить, когда поправится. Виктор кивал, соглашался, прекрасно понимая, что объяснить это Мише будет невозможно.
Они поселили канюка на балконе. Миша настоял сам делать гнездо из старых одеял. Принес свою любимую подушку. Сидел рядом часами, рассказывал про садик, про друзей, про то, как он скучал.
— Мама, а знаешь, я научился считать до ста. Хочешь послушать?
Птица смотрела желтыми глазами. Иногда издавала тихие клекочущие звуки. Миша воспринимал это как ответ.
— Видишь? Она говорит!
Воспитательница в садике подняла бровь, когда Миша объявил:
— Моя мама вернулась! Она теперь живет с нами!
— Правда? — улыбнулась она. — А как ее зовут?
— Мама, — ответил Миша логично.
— А она... — воспитательница искала слова, — какая она?
— Красивая. С перьями. Летает.
Дети восприняли это нормально. У Пети папа был дальнобойщиком, который редко приезжал — "Мой папа живет в грузовике". У Насти мама работала за границей — "Моя мама живет в компьютере, мы разговариваем по скайпу". У Миши мама была птицей. Ну и что?
— А моя мама умеет печь торты, — сказала Маша.
— А моя может летать, — ответил Миша. — И у нее самые красивые перья в мире.
Виктор сидел на балконе, курил (хотя бросил три года назад), смотрел на птицу. Она выздоравливала. Крыло срасталось. Скоро она улетит. И тогда придется объяснять. Тогда придется рассказать правду.
Но пока... Пока Миша был счастлив. Первый раз за восемь месяцев по-настоящему счастлив. Он просыпался с улыбкой, бежал на балкон, рассказывал "маме" про свои сны. Он рисовал ее в садике. Он засыпал спокойно, зная, что мама рядом.
— Ты псих, — сказал себе Виктор. — Ты позволяешь сыну думать, что хищная птица — его мать.
Но когда он видел сияющее лицо Миши, все аргументы рассыпались.
Прощание, которое не случилось
Крыло зажило через шесть недель. Ветеринар позвонил:
— Можете везти. Мы выпустим ее в заказнике.
Виктор повесил трубку. Посмотрел на Мишу, который спал, обнявшись с мягким медведем. Завтра надо будет сказать. Завтра надо будет отнять последнюю надежду.
Утром они позавтракали молча. Миша что-то чувствовал.
— Пап, а мама останется с нами?
— Миш...
— Навсегда?
Виктор открыл рот для правды. Но не смог. Вместо этого сказал:
— Пойдем на балкон.
Они вышли. Птица сидела на перилах. Расправляла крылья. Пробовала взмахнуть. Готовилась.
— Видишь, — начал Виктор, — птицы... они должны летать. Это их природа. И когда они здоровы, они...
— Улетают обратно к звездам, — закончил Миша. — Я знаю.
Виктор замер.
— Но она вернется, — продолжал Миша спокойно. — Когда я буду скучать, она вернется. Правда, мама?
Птица повернула голову. Желтые глаза смотрели серьезно.
И тут Виктор понял: Миша знает. Может быть, не полностью осознает, но где-то глубоко внутри понимает, что это просто птица. Но ему нужна эта сказка. Эта метафора. Этот мост между болью и принятием.
— Вернется, — сказал Виктор. Голос дрожал. — Обязательно вернется.
Миша подошел к птице. Аккуратно погладил перья.
— Спасибо, что пришла, — прошептал он. — Спасибо, что я нашел тебя.
Птица взмахнула крыльями. Оттолкнулась от перил. Взлетела. Кружила над домом один раз, второй, третий. Миша махал рукой. Плакал и махал.
— Пока, мама!
Птица растворилась в небе.
