— Опять пусто? — Нина распахнула дверцу холодильника так резко, что полка звякнула. — Серёжа, ты вчера что, один всё съел?
Сергей даже не повернулся. Сидел за столом, уткнувшись в телевизор, и лениво листал пультом каналы.
— Не начинай. Я с работы пришёл, хотел поесть. Там же борщ был.
— Был, — Нина поставила кастрюлю на плиту и замерла. Крышка оказалась тёплой, а внутри — на донышке. Остывший борщ, будто кто-то специально оставил ей две ложки на память. — Был. И колбаса была. И сыр. И масло. И яйца. Вчера утром я всё видела.
Сергей пожал плечами.
— Мама заходила.
— Твоя мама? — Нина почувствовала, как в груди поднимается горячее, неприятное. Она закрыла кастрюлю, будто пыталась запереть в ней злость. — Она не «заходила». Она выносит. Понимаешь разницу?
— Да что ты выдумываешь? — Сергей оторвался от экрана, поднял глаза. В них было то самое привычное: усталость, обида и детская уверенность, что за него сейчас всё решат. — Мама старенькая. Ей тяжело. Она взяла чуть-чуть.
— «Чуть-чуть» — это половина пакета гречки, три банки тушёнки и целая пачка кофе? — Нина вытащила из шкафчика пустую коробку и поставила перед ним, как улику. — И сахар. И печенье для Мишки. Ты помнишь, что Мишка в выходные приезжает?
— Так купим, — Сергей махнул рукой. — Не бедствуем.
— Мы не бедствуем? — Нина тихо рассмеялась, и сама испугалась этого смеха. — Серёжа, я в аптеке сегодня оставила ползарплаты. У тебя опять «спина», ты опять «не можешь». И я опять всё тяну. И теперь ещё кормлю твою маму из нашей кастрюли.
Сергей резко встал, стул скрипнул по полу.
— Ты опять на мою маму. Ты прямо как… как твоя подруга Люда. Та тоже всех родственников ненавидела.
— Я не ненавижу, — Нина сцепила пальцы так, что побелели костяшки. — Я хочу, чтобы у нас были границы. Простое слово. Гра-ни-цы.
— Границы… — Сергей фыркнул. — Это ты начиталась своих психологий?
Нина замолчала. За окном висело серое ноябрьское небо, в стекле отражалась кухня: запотевшие окна, мокрая тряпка на батарее, пакет с картошкой в углу. И она — в старом фартуке, с мокрыми руками, с лицом, которое будто стало чужим за эти годы.
— Серёжа, — сказала она наконец. — Я устала.
— Все устали, — буркнул он. — Не только ты одна.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок.
Нина даже не удивилась. Щелчок был знакомый, как кашель по утрам. Ключ повернулся уверенно, без сомнений, будто хозяйка возвращалась домой.
— Ой, а вы дома! — голос Галины Петровны раздался ещё до того, как она сняла пальто. — Ниночка, я на минутку. Принесла вам котлетки. У меня фарш остался.
Нина вышла в коридор и увидела свекровь: аккуратная, в платке, с пакетиком и банкой в руках. Вид приличный. Даже заботливый.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — Нина услышала, как её собственный голос стал ровным и холодным. — А можно вопрос? Вы сегодня у нас что-то брали?
Свекровь будто не расслышала.
— Серёженька, — она сразу повернулась к сыну, улыбнулась. — Ты покушал? А то худой стал, совсем худой. Нина тебя не кормит?
— Мама… — Сергей облегчённо выдохнул, как ребёнок, которому пришли на помощь. — Да тут… она опять.
— Я спросила вас, — Нина сделала шаг вперёд. — Вы брали продукты?
Галина Петровна поправила платок, прищурилась.
— Ниночка, ну что ты так… Я взяла молочка. Немного. Мне же надо. Пенсия маленькая. Ты же понимаешь.
— Вы взяли не «немного», — Нина показала пустую коробку из-под кофе, которую всё ещё держала в руках. — Вот. Это «немного»?
— Ой, — свекровь театрально всплеснула ладонями. — Кофе! Да я всего пару ложечек. Серёжа сам разрешил.
Нина перевела взгляд на мужа.
— Ты разрешил?
Сергей отвёл глаза.
— Ну… маме же надо. Что ты…
— То есть ты дал ей ключ? — Нина произнесла это тихо, но в тишине прихожей слова прозвучали громко. — Ты дал ей ключ, и она ходит, когда меня нет?
Галина Петровна дернулась.
— Не «ходит»! — возмутилась она. — Я к сыну! Я имею право! И вообще, Нина, ты какая-то стала… чужая. Раньше ты была нормальная. А теперь всё «моё», «моё». Семья же.
Нина вдруг увидела картину, как на фотографии: десять лет. Десять лет она глотала. Молчала. Соглашалась. Стирала, готовила, извинялась. Даже когда не виновата. Даже когда ей было больно. И каждый раз, когда она открывала рот сказать «нет», слова застревали где-то в горле — там, где сидел страх: «А вдруг уйдёт? А вдруг обидится? А вдруг мама его против меня?»
— Ниночка, — свекровь заговорила мягче, как медсестра перед уколом. — Ты не заводись. Серёжа нервный. Ему нельзя. У него давление.
— У него давление, — повторила Нина. — А у меня что?
Сергей вскинулся.
— Ты опять… Ты всегда всё на себя. Всё драматизируешь.
— Я драматизирую? — Нина посмотрела на них обоих. На мужа, который прятался за телевизором и за мамой. На свекровь, которая заходила в её дом, как в свой, и ещё делала вид, что это забота. — Хорошо. Тогда скажу спокойно. Галина Петровна, ключ вы отдаёте. Сегодня.
Свекровь застыла. Потом медленно улыбнулась, но улыбка была не тёплая.
— Это Серёжин ключ. Не твой.
— Это дверь в мою квартиру, — Нина сама удивилась, как уверенно это прозвучало. — И в мою жизнь тоже. Отдайте.
— Серёжа! — свекровь повысила голос. — Ты слышишь? Она меня выгоняет! Она с ума сошла!
Сергей метнулся между ними, как школьник между учителем и директором.
— Нина, ну не надо… Мама же… Она ж не чужая.
— Вот именно, — сказала Нина. — Она не чужая. Поэтому пусть приходит, когда мы дома. С звонком. С нормальным разговором. А не так.
— Да что ты придумала! — свекровь уже не скрывала раздражения. — Я ему всю жизнь помогала. А ты пришла и командуешь!
Нина вздохнула, медленно, как перед тем, как нырнуть в ледяную воду.
— Серёжа, — она повернулась к мужу. — Или ты сейчас берёшь ключ у мамы, или… или ты идёшь жить к ней. Потому что я больше так не могу.
— Ты меня выгоняешь? — Сергей побледнел. — Из-за каких-то продуктов?
— Не из-за продуктов, — Нина покачала головой. — Из-за того, что меня тут нет. Я как мебель. Всё решают без меня. Меня не спрашивают. Меня используют. И ещё делают виноватой.
Сергей открыл рот, закрыл. Пауза повисла тяжёлая. Где-то хлопнула форточка — сквозняком ударило по коридору, и Нина вдруг почувствовала, как холодно в квартире. Не от погоды. От них.
— Ты пожалеешь, — тихо сказал Сергей. — Ты одна не справишься.
— Справлюсь, — ответила Нина. И в этот момент она поняла, что сказала «нет» не ему. Она сказала «нет» самой себе прежней — той, которая всегда уступала.
Галина Петровна вскинула подбородок.
— Серёжа, собирайся. Пойдёшь ко мне. Пусть она тут одна сидит со своими границами.
Сергей посмотрел на Нину — в глазах мелькнул страх, но привычнее было обидеться, чем спросить: «Что с тобой?» Он пошёл в комнату, громко, нарочно. Скрип половиц ударил Нине по нервам.
— Он уйдёт, — свекровь сказала тихо, почти ласково. — И ты потом плакать будешь. Кто тебе воды подаст в старости?
— Я сама себе подам, — Нина вдруг почувствовала, что у неё дрожат колени, но стоять она не перестала. — И вам, Галина Петровна, я тоже воды подам, если надо. Но не так. Не через шантаж. Не через воровство из моего холодильника.
— Воровство! — свекровь вспыхнула. — Да как ты смеешь!
Сергей вышел с пакетом. Не чемодан. Пакет. Как будто уезжал на два дня, а не из семьи.
— Всё? — спросила Нина.
— Всё, — буркнул он. — Но запомни. Ты сама это сделала.
— Хорошо, — сказала Нина. — Я запомню.
Когда дверь за ними закрылась, Нина прислонилась к стене и впервые за долгое время позволила себе не бежать следом, не оправдываться, не звонить первой.
Она дошла до кухни, выключила телевизор — он всё ещё бубнил в комнате, где уже никого не было. Потом села. Положила руки на стол. Пальцы дрожали.
Телефон зазвонил почти сразу. Сергей. Потом свекровь. Потом снова Сергей.
Нина смотрела на экран и не брала.
Через час она поднялась, достала сумку и пошла в хозяйственный. Купила новый замок. Руки у неё были мокрые — то ли от снега, то ли от пота. У подъезда на лавочке сидела соседка Валя.
— Нина, ты чего такая? — Валя подняла брови. — Случилось что?
Нина открыла рот и хотела сказать: «Ничего». Как всегда.
Но сказала другое:
— Я замки меняю.
Валя присвистнула.
— Ого. Ну… давно пора.
Слесарь пришёл вечером. Гремел инструментами, ворчал, что двери сейчас «не те». Нина стояла рядом и держала в руках старый ключ. Маленький, невинный, как семечко. А сколько от него было боли.
Когда замок щёлкнул новым, чужим звуком, Нина неожиданно заплакала. Без рыданий, просто слёзы потекли сами.
Ночью было тихо. Слишком тихо. Нина лежала и слушала, как в соседней квартире кто-то ходит, как где-то работает стиральная машина, как капает кран на кухне. Она привыкла засыпать под Серёжин кашель и свекровины звонки.
Утром она проснулась рано. Сделала чай. Поставила на стол тарелку. Для себя одной. И впервые не стала ждать, пока кто-то проснётся и скажет, что «не так заварила».
Прошло четыре дня.
Сергей не приходил. Звонил — да. Писал — да. Сначала злые сообщения, потом жалкие: «Нина, ну хватит», потом опять злые. Галина Петровна один раз пришла под дверь и долго дёргала ручку, будто дверь должна была стыдливо открыться сама. Потом стучала. Потом кричала в щель:
— Нина! Ты что творишь?! Открой! Мы поговорим!
Нина сидела на кухне, держала чашку двумя руками, и молчала. У неё всё внутри просило: «Открой, объясни, сделай по-хорошему». А другая часть, маленькая, но упрямая, говорила: «Нет».
На пятый день Нина пошла в поликлинику — себе давление померить. В регистратуре её долго искали в базе.
— А вы у нас теперь как контактное лицо по ребёнку, — сказала молодая регистраторша, не поднимая глаз. — Подпись ставили.
— По ребёнку? — Нина моргнула. — Какому ребёнку?
— Миша Сергеевич, — девушка наконец взглянула на неё. — Вы же бабушка.
Нина растерялась.
— Миша… да, внук. А что… он же… Он дома. Он в выходные приезжает.
— Ну, значит, приезжает, — девушка пожала плечами. — Вам сейчас курьер письмо привезёт, там всё написано. Я тут ничего не объясняю.
Нина вышла на улицу с ощущением, будто её толкнули в спину. «Курьер письмо привезёт». Куда? Зачем? Почему ей никто ничего не говорил?
Она пришла домой и весь день ловила каждый звук в подъезде. К вечеру стало темно — короткий день, будто кто-то экономит свет. Нина уже решила, что это ошибка, что в поликлинике перепутали, как часто бывает.
В половине восьмого раздался звонок в дверь. Короткий, деловой.
Нина подошла, глянула в глазок. Молодой парень с папкой.
— Курьер. Для Нины Александровны.
Она открыла цепочку на секунду, забрала конверт, расписалась. Руки сразу стали ватными.
Конверт был плотный, с печатями. Не рекламка. Не квитанция. Сверху — её фамилия и адрес. Ниже — строчка, от которой у неё пересохло во рту:
«Областной детский гематологический центр».
Нина стояла посреди коридора и не могла заставить себя разорвать бумагу. В голове всплыли мелочи последних недель: синяк на Мишкиной руке, который он объяснил «упал в школе». Носовая кровь, «просто воздух сухой». Усталость, «перерастёт». И как Сергей с Галиной Петровной переглядывались, когда Нина начинала спрашивать.
Она всё-таки вскрыла конверт. Пальцами. Не ножом.
Лист дрогнул.
Первые слова она прочитала вслух, не понимая, что говорит:
— «Срочно явиться… по результатам обследования… подозрение…» — Нина сглотнула, глаза пробежали дальше, и мир будто поплыл. — «…необходимо присутствие законного представителя…» — она увидела фамилию внука и дату. Вчерашнюю. — «…рекомендована госпитализация…»
Нина опустилась на табурет прямо в прихожей. Сердце стучало так, будто хотело выскочить.
Внизу, под печатью, была приписка от руки, неровная, знакомая, свекровиная:
«Нина, прости. Мы боялись, что ты не выдержишь. Серёжа уже всё знает. Он хотел сказать. Я не дала. Мы думали, что успеем».
Нина подняла письмо ближе к свету и вдруг увидела ещё одну бумагу — вложение. Результаты анализа. Фамилия: Миша. И рядом — слова, от которых её пальцы разжались, и лист едва не упал на пол.
Она прошептала, почти без звука:
— Этого не может быть… Мы… мы совершили страшную ошибку…
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...