Глава 28: Перезагрузка.
Первые две недели — агония.
Дрожь. Пот. Крики. Слюни.
Он выл в потолок.
Пытался сбежать через окно, которое не открывается.
Разбил зеркало. Рвал простынь.
Плевал в тарелки.
Звал мать. Звал Ингу. Звал Ветту.
— Отпусти, ...! — Медсёстры кололи.
Он просыпался связанным. Потел, как мясо на гриле. Засыпал в мокром. Просыпался в холодном.
На третьей неделе — вакуум. Молчал. Лежал. Не ел — глотал. Не смотрел — отмечал объекты.
Потолок. Стена. Часы. Капельница. Он становился предметом. Без имени. Без души.
Но иногда казалось: где-то в коридоре щёлкает кассета. Aiwa. Плеер, которого не было лет двадцать, снова жил в его голове.
Щёлк — и будто начинается альбом. Не Depeche Mode. А детство.
Щёлк — и будто мать, ещё живая, смеётся над пирогом. Щёлк — и батя ещё не пьёт, а просто режет колбасу.
Врачи думали — это эпилепсия. А он знал: это не болезнь. Это остаток спасения. Последний звук, который ещё умел звать его по имени.
Месяц. Режим. Подъём. Таблетки. Бульон. Группа. Тишина.
— Что вы чувствуете? — Что чувствовать поздно!
Второй месяц — сны. Не лица. Не слова. Запах. Кожи. Женской. Сильной. Как клей, которым его когда-то склеили, а теперь — отрывали.
Третий — ритм. Блокнот. Слова без смысла.
Но с пульсом. «Я был». «Я плакал». «Меня больше нет».
Сестра читала — молчала. Он стирал. Писал снова.
Четвёртый — руки. Он точил дерево. Шил перчатки. Чистил кожу. Учился зашнуровывать ремни, как будто учился дышать.
Мастер сказал: — Руки у тебя — как у мертвеца. Умные, но чужие.
Он не спорил. Он учился быть ничьим. Шестой — зеркало. Он смотрел. Смотрел. И не узнавал. — Кто ты? Без ответа.
На девятом — имена.
Инга. Галина. Ложкин. Сергей. Ветта. Снова и снова — Ветта.
Словно отпечаток. Словно шрам. Словно вирус, который живёт, даже если тело умерло.
Одиннадцатый. Он начал помогать. Молчаливо. Убирал. Выгружал. Успокаивал новичков. Показывал, где пить. Где не думать. Где не помнить.
Я не стал лучше. Я стал пустым. Без вкуса. Без запаха. Без собственного шума. Как будто кто-то сделал «форматировать диск — да». А теперь — ждёт, когда я снова включусь.
И тогда — в день 365-й (я сам считал, я знал, как отсидка) она пришла.
Ветта.
Та же походка. Тот же запах: кожа, сигарета, власть.
Только тише.
Только медленнее.
Но взгляд — прежний. В нём не было тоски. В нём не было сочувствия. Только чек-лист.
— Готов? Он не ответил. Он просто встал. — Садись. Он сел в машину. Молча. Руки на коленях. Глаза в ноль.
Ветта вела. Он ехал.
Не как человек. Как контейнер. Как вещь. Как флешка, в которую скоро зальют новое ПО.
И всё, что он чувствовал: не страх, не стыд, а готовность.