Книга шлёпнулась в урну с тупым кирпичным звуком. Я снял очки и протёр усталые глаза. Когда Кристина, моя секретарша, принесла кофе, на меня нахлынула волна воспоминаний о моём пути в литературе и о жалких потугах снискать в этом неблагодарном ремесле славу.
Чего скрывать, в юности жизнь литератора казалась мне фантастически сладкой. Радужные мечты о всеобщем уважении, большой чёрной машине, верной жене и красивых девушках легко вскружат голову любому. Свой путь, как и многие самоуверенные неофиты, я начал с увесистого романа. Говорят, что первое произведение для писателя знаковое. С известными скидками, по нему можно довольно точно оценить истинный талант автора, а равно все его будущие достоинства и недостатки. В пылу начального сочинительства, когда писатель бросается переносить на бумагу личный опыт и фантазии, он невольно обнажает всю свою суть и манеру. В последующем творчестве эта манера может лишь шлифоваться, но радикальных изменений не претерпит уже никогда.
Мою рукопись хвалили. Семья, друзья и даже отдельные представители из литературных кругов уверяли меня, что я обладаю бесспорным талантом, и что мне непременно надо продолжать сочинительствовать. Сколько ласковых и добрых слов я слышал в свой адрес – не счесть. Каждый мнил своей обязанностью поддержать мой порыв, похвалить, разделить радость и воскликнуть: Здорово! Молодец! Так держать!
Окрылённый, я отправился со своим романом к Комаровскому. Не помню, кто мне посоветовал этого желчного человека, но уверен, что не из лучших побуждений. Комаровский, обладавший острым умом, преподавал литературное мастерство и считался авторитетом среди критиков. Прочитав мою рукопись, он отозвался о ней тепло и, дав несколько практических советов по сюжету, предложил прийти к нему через месяц. С исправленным вариантом я вернулся уже через неделю – его оценка воодушевила меня действовать без промедлений. Но дальше случилось страшное. Ни до, ни после в своей жизни я не слышал столько злых и ехидных слов. Комаровский громил мой роман с животным сладострастием, упрекая в сырости, банальности и художественной беспомощности. Свои правки, на которые я так поспешно согласился и которые так доверчиво внёс, он назвал признаком авторского слабоумия. Заодно досталось моему образованию, испорченному вкусу и проваленному воспитанию.
От Комаровского я вышел бледный, в поту и дрожа всем телом. Несколько ночей кряду я не спал и, уткнувшись в подушку, плакал, строя план мести. Мне грезилось, что я напишу великий роман и уничтожу Комаровского, напомнив горе-учителю, как он не разглядел во мне гения.
Теперь-то я отлично понимаю, что литературе, как и любому другому искусству, научить невозможно. Разве что шарлатаны берутся организовывать чудо-курсы, обещая за неделю превратить любого лоботряса в гения. Но, помилуйте, существуй такая технология, которая позволит штамповать романы так же легко, как детали на станке, мир давно лопнул бы от переизбытка новых пушкиных и гоголей.
Я сломался и больше никогда ничего не писал. Парадокс, но отказавшись от литературы, я получил те самые уважение, чёрную машину, жену и красивых девушек.
Я взглянул на мусорную корзину и задумался: как могла сложиться моя жизнь, не встреть я на своём пути Комаровского? И кому стало бы лучше, если бы я, подбадриваемый добрыми людьми, плодил кипы исписанной бумаги, чья единственная судьба стать макулатурой?
Мы часто из-за доброты говорим неискренне. Боимся обидеть хорошего человека, стараемся сгладить углы, идём на компромиссы с совестью. Но кому от этого польза? Хорошему человеку, который, будучи инженером, забудет приладить самолёту крылья? Или пассажирам, если мы, боясь обидеть славного парня, захвалим его проектные решения?
Пушкина не сломили бы и сотни Комаровских. Это – невозможно. А если автор так хрупок, хватит ли у него смелости сказать миру что-то новое?
Уверен, писателю, чья книга валялась в мусорке под столом, встречались в жизни исключительно милые люди. Они искреннее желали ему хорошего, однако, по душевной простоте, забыли, что доброта – это ещё и строгость.