Кассета была найдена на чердаке старого заброшенного дома на Хейзел-стрит, том самом, что стоит напротив окружной больницы Уиллоу-Крик. Плёнка внутри была помечена кривой ручкой: «Интервью №17. Пациент Джейкоб Р. 23.10.1998». Дом, судя по всему, принадлежал кому-то из персонала больницы — в нём валялись старые медицинские журналы, сломанные приборы, а в шкафу висел выцветший белый халат. Кассету вставили в древний магнитофон, и из динамиков, шипя и потрескивая, полился молодой, но надломленный голос. Голос бывшего интерна, который провёл в психиатрическом отделении той же больницы последние два года своей жизни перед тем, как исчезнуть при загадочных обстоятельствах. Вот расшифровка этой записи.
Интерном в окружной больнице Уиллоу-Крик я стал по стечению обстоятельств. Нужны были деньги на учёбу, а работа санитаром на ночных сменах казалась неплохим вариантом. Больница, надо сказать, была странной. Старое пятиэтажное здание, построенное ещё в пятидесятых, с длинными пустынными коридорами, пахнущими антисептиком и чем-то ещё — сладковатым и неприятным. Но самое странное началось, когда меня перевели на ночное дежурство на пятый этаж, который в документах значился как «архив и долгосрочное хранение».
Первая же ночь там заставила меня содрогнуться. Мне выдали ключ-карту с ограниченным доступом и сказали, что моя задача — просто совершать обходы раз в два часа и отмечаться на контрольных точках. «Ни в какие палаты не заходить, — предупредила старшая медсестра Марта, её лицо было каменным. — Даже если услышишь что-то. Особенно если услышишь что-то. Просто иди дальше».
Пятый этаж был тихим, как склеп. Длинный центральный коридор с тусклыми люминесцентными лампами, которые мерцали с раздражающим гудением. По обе стороны — матовые стеклянные двери с табличками не с номерами палат, а с непонятными кодами: «Сектор А-7», «Блок К-12». Иногда за этими дверями горел свет. И иногда — очень редко — я слышал за ними движение. Не шаги, а скорее шуршание, тихий скрежет, будто что-то тяжёлое перемещают по полу.
Всё стало по-настоящему жутко на третью ночь. Совершая обход, я заметил, что дверь в сектор «Г-4» приоткрыта. Правила запрещали заглядывать, но любопытство — страшная сила. Я тихо подошёл и заглянул в щель.
То, что я увидел, заставило кровь стынуть в жилах. В палате, вернее, в просторной комнате, освещённой холодным белым светом, стояли… люди. Вернее, не совсем люди. Это была семья. Отец, мать, девочка лет десяти и мальчик помладше. Они стояли абсолютно неподвижно, в ряд, лицом к стене, одетые в одинаковые серые халаты. Их позы были неестественно прямыми, как у манекенов. Но самое ужасное было в их лицах. Я узнал их. Это были Картеры, наши соседи с Элм-стрит. Мистер Картер, который по субботам стриг газон, миссис Картер, продававшая на ярмарке домашнее варенье, и их дети, Сара и Бенни. Я видел их буквально вчера вечером, когда возвращался домой. Они сидели на крыльце и пили лимонад.
Сердце заколотилось где-то в горле. Это невозможно. Они дома. Кто тогда стоит здесь, в этой больничной палате? Я отшатнулся, и в этот момент «мистер Картер» медленно, с едва слышным скрипом суставов, повернул голову. Его глаза были открыты, но взгляд был пустым, стеклянным, устремлённым в никуда. Он смотрел прямо на дверь, прямо на меня, но не видел. Из уголка его рта стекала тонкая струйка прозрачной жидкости.
Я захлопнул дверь и побежал по коридору, спотыкаясь о собственные ноги. Всю оставшуюся смену я просидел на посту у лифта, дрожа от ужаса. Это галлюцинация, усталость, думал я. Но на следующую ночь я не выдержал и снова подкрался к той же двери. Она была закрыта, но в соседнем секторе, «Г-5», свет горел, а дверь тоже не была плотно прикрыта.
Там была ещё одна семья. Семья Миллеров с соседней улицы. Они тоже стояли в ряд, неподвижные, в тех же серых халатах. Миссис Миллер, учительница младших классов, держала в неестественно вытянутой руке воображаемую указку. Мистер Миллер, почтальон, замер с пустым конвертом в пальцах. Их сын-подросток, с которым я иногда играл в баскетбол, стоял, склонив голову набок, будто слушая музыку, которой не было.
Я начал проверять. Сектор за сектором, через щели в дверях, в окна сбоку, если они были. Я нашёл их всех. Семью Джонсонов, у которых была пекарня. Семью О`Мэлли, владевших авторемонтом. Стариков Кларков, живших в конце нашей улицы в старом викторианском доме. Десятки людей, которых я знал с детства, с которыми здоровался каждый день, покупал хлеб, брал книги в библиотеке. Все они были здесь, на пятом этаже. Их точные, но безжизненные копии. Некоторые были просто неподвижны. Другие совершали странные, цикличные движения: один «подметал» несуществующий пол, другой «печатал» на невидимой клавиатуре, третья «перелистывала страницы» пустой книги. Как заводные куклы, запрограммированные на имитацию жизни.
Я пытался говорить с ними. Стоя за дверью, шёпотом звал: «Мистер Картер? Сара?» Никакой реакции. Только монотонное повторение их бессмысленных действий. Однажды я увидел, как в сектор вошли два человека в защитных костюмах, с масками на лицах. Они подошли к «миссис Джонсон» и что-то ввели ей шприцем в руку. Та вздрогнула всем телом, на мгновение её глаза наполнились диким, животным ужасом, и она прошептала что-то неразборчивое, прежде чем снова застыть в прежней позе, но теперь с тихой слезой, катившейся по щеке.
Я понял, что это не просто манекены. В них было что-то живое. Что-то, что когда-то было людьми. Или, может, так и не стало ими до конца.
Самый страшный вопрос висел в воздухе: если все они здесь, в больнице, то кто тогда живёт в нашем городе? Кто стрижёт газоны, печёт хлеб, учит детей, развозит почту? Я начал внимательно наблюдать за своими соседями. Мистер Картер теперь стриг газон не по субботам, а по средам, и делал это с идеальной, математической точностью, никогда не пропуская ни травинки. Миссис Картер больше не продавала варенье — она раздавала его бесплатно, с одинаковой, заученной улыбкой. Дети играли в одни и те же игры, в одно и то же время, их смех звучал как запись.
Я пытался рассказать об этом своему другу, но он лишь посмеялся, сказал, что я переработал. Пытался намекнуть родителям — они отмахнулись, сказали, что в больнице много странного и лучше не совать нос не в свои дела. Но я видел, как они сами иногда замирали, глядя в окно на соседей, и в их глазах мелькало то же недоумение и страх, который грыз меня.
Авиатехник в Telegram, подпишитесь! Там вы увидите ещё больше интересных постов про авиацию (без авиационных баек и историй, наведите камеру смартфона на QR-код ниже, чтобы подписаться!):
Однажды ночью я нашёл дверь, которая вела не в палату, а в комнату управления. На мониторах показывали сотни камер наблюдения. Не только больничные коридоры. Камеры были в домах. В доме Картеров, Миллеров, в нашей собственной гостиной. На одном экране я увидел себя — я спал в своей комнате. Но я же был здесь, в больнице, и смотрел на экран. На другом экране моя мать готовила ужин, но движения её были такими же плавными, точными и безэмоциональными, как у тех существ на пятом этаже.
Я понял всё. Весь наш городок, Уиллоу-Крик, был экспериментом. Или чем-то похуже. Настоящие люди, или то, что от них осталось, находились здесь, в этой больнице, поддерживаемые в состоянии полужизни, пока их идеальные, управляемые копии жили их жизнями на улицах. Для чего? Для контроля? Для наблюдения? Или мы все были просто резервными копиями на случай, если оригиналы окончательно сломаются?
С тех пор я не могу спать. Каждую ночь, выходя на дежурство на пятый этаж, я вижу их. Своих соседей, друзей, возможно, однажды и свою собственную семью, стоящих в рядах под холодным светом, совершающих свои жуткие, бессмысленные ритуалы. А днём я выхожу на улицу и улыбаюсь их двойникам, которые улыбаются мне в ответ одинаковыми, идеальными улыбками. И самый страшный вопрос, который не даёт мне покоя: я всё ещё интерн, который это обнаружил? Или я уже давно один из них, и моё «открытие» — всего лишь часть программы, вшитой в моё сознание, чтобы я продолжал играть свою роль в этом бесконечном, жутком спектакле под названием «нормальная жизнь»?
На этом запись обрывается. Следующие несколько минут — только тишина, прерываемая тяжёлым, неровным дыханием, а затем — звук, похожий на то, как кассету вытащили из магнитофона. Пациент Джейкоб Р. был выписан из психиатрического отделения через неделю после этого интервью. В выписке значилось: «Состояние стабилизировано, параноидальные идеи купированы». Но в тот же день он исчез. Его личные вещи остались в палате. А в городке Уиллоу-Крик до сих пор живут те же семьи. Они стригут газоны по средам, раздают варенье с одинаковыми улыбками и каждое утро выходят на улицу, чтобы начать новый, идеально спланированный день.
Хотите видеть качественный контент про авиацию? Тогда рекомендую подписаться на канал Авиатехник в Telegram (подпишитесь! Там публикуются интересные материалы без лишней воды)