Меня зовут Алексей Гордеев. Я электрик с 15-летним стажем, и в 2021 году наша бригада получила подряд на демонтаж оборудования в старой городской больнице №4. Её закрыли ещё в конце 90-х. Здание, сталинской постройки, стояло заброшенным, и город наконец решил сносить его, чтобы освободить землю под застройку. Нам предстояло обесточить всё, снять счётчики, вывернуть из стен медные кабели — в общем, подготовить коробку к сносу.
Работы планировались на две недели, но в первую же ночь всё пошло не так.
День первый. Признаки.
Мы начали с верхнего, пятого этажа — бывшего хирургического и терапевтического отделений. Воздух был густой, пахнущий пылью, затхлостью и чем-то ещё… сладковатым, лекарственным. Как будто запах старого эфира и йода въелся в штукатурку.
Первая странность — температура. В больнице не было отопления уже 20 лет, стояла летняя жара. Но в некоторых палатах, особенно в конце коридора у старой операционной, было ледяно холодно. Буквально морозным дыханием тянуло из-под двери. Мы даже подшучивали: «Холодильник какой-то».
Вторая странность — звуки. Не скрипы и не ветер. А металлический лязг, будто где-то внизу, на первом этаже, волокут по бетонному полу пустую кислородную балку. Звук был отчётливый, ритмичный. Спускались — никого. Только наши следы в пыли.
К концу дня я отстал от ребят, задержавшись в ординаторской, чтобы составить список кабелей. И услышал шаги. Чёткие, медленные, вразвалку шаги по коридору. Будто кто-то в тяжёлых, возможно, мокрых сапогах. Я выглянул. Конец длинного коридора тонул во мраке, и в этой темноте чётко виднелась фигура. Не силуэт, а скорее сгущение той самой темноты, человеческого роста, но бесформенное. Она стояла в дверном проёме бывшего поста медсестры. И на меня смотрела. Не глазами — их не было, — но я физически ощущал пристальное, давящее внимание.
Я не побежал. Просто медленно, спиной вперёд, зашёл обратно в комнату, собрал инструмент и, стараясь не оборачиваться, пошёл к выходу. Шаги за мной не последовали.
Ночь. Дежурство.
Из-за дорогого оборудования на объекте нужен был ночной сторож. По жребию (который я подозреваю, был нечестным) дежурить выпало мне. Я остался с термосом, фонарём и чувством глубочайшей неприязни ко всему этому месту.
С наступлением темноты больница ожила. Не метафорически. В ней началась тихая деятельность.
22:00. Из динамиков старой, давно отключённой системы оповещения на первом этаже донёсся хриплый, прерывистый шёпот. Нельзя было разобрать слов. Это был просто поток белого шума, но с интонацией, будто кто-то отдаёт срочные, невнятные распоряжения.
23:30. На втором этаже, в бывшем детском отделении, начали скрипеть качалки. Тот самый звук старых железных кроватей, когда ребёнок ворочается. Скрип шёл из разных палат, волнами. Я не поднимался. Я сидел в нашей временной конторке на первом этаже и вжимался в стул.
01:15. Самое страшное. Я решил обойти первый этаж, чтобы убедиться, что все входы закрыты. Проходил мимо бывшего рентген-кабинета. Дверь была приоткрыта. Из-за неё лился яркий, неестественно белый свет, будто внутри работала аппаратура. И слышался голос. Чёткий, спокойный, профессиональный голос мужчины средних лет:
«…не шевелитесь. Сделаем ещё один снимок. Глубоко вдохните и не дышите».
Затем тишина. И снова голос, но уже с лёгкой, едва уловимой нотой раздражения:
«Я сказал — не дышать. Вы всё портите».
Я застыл как вкопанный. Рука сама потянулась к дверной ручке. И в этот момент свет погас мгновенно, будто выключили рубильник. Из-за двери пахнуло резким холодом и… озоном, как после электрического разряда. Больше я там не проверял.
Лицо в окне палаты № 313.
Под утро, уже в предрассветных сумерках, я вышел покурить во внутренний двор. Поднял глаза на фасад. Окна были похожи на чёрные, пустые глазницы. Кроме одного.
На третьем этаже, второе окно от угла, в палате №313 (номер ещё был виден на отколовшейся плитке), стояла женщина.
Она была бледная, почти светящаяся в темноте, в чём-то белом, похожем на больничную рубашку. Её лицо было худым, измождённым, но не злым. Просто бесконечно усталым и печальным. Она смотрела прямо на меня. И махала рукой. Не «иди сюда». А тихим, плавным движением, как будто прощалась. Или просила уйти.
Я не мог оторвать взгляд. А потом просто кивнул, будто её понимаю. Она улыбнулась — печальной, беззубой улыбкой — и растворилась. Не отвернулась и не отошла. Она просто перестала быть, как изображение на плёнке, когда выключают проектор.
Послесловие.
Утром я сказал бригадиру, что больше ни одной ночи здесь не проведу. Мы, нарушая график, за три дня выдрали всё, что можно, и ушли. При сносе месяц спустя, как рассказывали рабочие, в фундаменте нашли замурованную служебную комнату. Там были старые журналы, пустые флаконы и странно — целая, аккуратно сложенная стопка простыней и смирительных рубашек. А в стене, за шкафом, — детский рисунок мелом на штукатурке: солнце, дом и пять палочек-человечков. Шестая фигурка была обведена чёрным крестом.
Я не верю в привидения. Но я верю в след. В отпечаток сильной боли, страха, отчаяния, который иногда, при определённых условиях (тишина, темнота, одиночество), проявляется, как фотография. Та больница была полна такими «следами». Призраки — это не души. Это эхо. Эхо последних мыслей, последних процедур, последнего вздоха. И иногда это эхо смотрит в окно, шепчет в динамик и просит, чтобы его наконец услышали… и оставили в покое.
Я больше не работаю в заброшенных учреждениях. И если вижу старую больницу, я просто тихо говорю: «Мир вам», — и прохожу мимо. Некоторые двери лучше не открывать. Некоторый холод — не от сквозняка.