— Тяжело мне без тебя, Серёженька. Горько, — прошептала она, и слова, подхваченные ветром, растаяли в пронзительной тишине поля.
Холодный апрельский ветер, пахнущий сырой землёй и прошлогодней травой, гулял по деревенскому кладбищу, раскинувшемуся на самом краю посёлка. Он зло трепал оборки ситцевого платка на голове молодой женщины, пригибал к земле редкие былинки, только-только пробивавшиеся на могильных холмиках, и завывал в ближайшем пролеске.
Женщина стояла неподвижно, вцепившись пальцами в края старого, выцветшего пальто, будто боясь, что этот порывистый ветер унесёт и её саму — лёгкую, почти невесомую. Все в посёлке звали её Дусей, и только он один называл полным, певучим именем — Евдокия.
Она немигающим взглядом смотрела на маленькую фотографию на слегка покосившимся кресте. Слёз не было, лишь только жгучая горечь внутри. Пять лет. Целая вечность и миг одновременно.
— Пять лет сегодня, как ты ушёл. Зачем так рано, милый? Я на других смотреть не могу. Вон, Клавка с Нинкой, такие же вдовушки, давно замужем, детей новым мужьям народили, а я не могу… Не нужен мне другой. Сыночек твой родненький в этом году в школу пойдёт. Непоседа он у нас, озорной. Целый день бы носился, как ветер, учиться его не заставишь. Не помнит тебя Вовочка, совсем крохой тогда был. Только по фотографиям тебя и знает… а фотографий-то немного совсем… — голос её сорвался, превратился в прерывистый шёпот. Она присела на корточки, поправила потускневший от непогоды искусственный цветок у подножия креста. — А похож-то на тебя как сынок… Вылитый. Тот же взгляд – упрямый, прямой. Те же ямочки на щёчках, когда улыбается… —
Дуся больше не могла сдерживаться: тихие всхлипывания перешли в беззвучные, надрывные рыдания, от которых сжималось горло и темнело в глазах. Она плакала, не стыдясь слез, потому что здесь, за этой оградкой, под этим бескрайним небом, она могла себе это позволить. Могла быть несчастной женщиной, потерявшей половину души, а не сильной вдовой, которая должна держаться ради сына.
Они познакомились погожим осенним вечером в сельском клубе. Евдокия пришла с подругами, больше из любопытства, чем от желания танцевать. Баянист самозабвенно выводил «Коробейников». Парни, серьёзные, в наглаженных рубашках разглядывали девушек, выбирая себе пару. А девушки стояли у колонн, нервно поправляя банты и воротнички блузок, ожидая приглашения на танец.
Дуся улыбалась, смотря по сторонам, происходящее казалось ей праздником. И тут вошёл ОН. Сергей Фролов. Высокий, плечистый. Парень был неместный, Дуся впервые видела его.
Он, как и остальные ребята, искал глазами в полумраке зала ту, с которой хочет закружиться в танце, и его взгляд на секунду зацепился за неё. Дуся почувствовала, как что-то ёкнуло внутри, будто сердце споткнулось. А потом он подошёл, неловко поклонился, как в старину, и спросил разрешения на танец. Голос у него был низкий, немного хрипловатый. И глаза… Глаза цвета молодой листвы, весенние, ясные, с лучиками у уголков.
Она неловко положила свою руку на его широкую ладонь, и мир вокруг зазвучал по-другому: музыка стала ярче, смех — звонче, а свет от тусклых лампочек — теплее и мягче.
Сергей приезжал из соседней деревеньки, затерявшейся среди лесов, каждый выходной. Встречались тайком от строгой матери Евдокии, гуляли по полям, уже тронутым первым инеем, разговаривали о пустяках, которые казались тогда самыми важными на свете.
Встречались они до весны, а потом Серёжу забрали на службу, далеко, куда-то под Брест. Два года прошли в ожидании писем. Конверты с армейским штемпелем, пахнущие табаком и чем-то чужим, солдатским, были для неё окном в его мир.
Дуся писала ему каждый день и бегала на почту, как на работу. В своих письмах, залитых слезами, она рассказывая о своей тоске, о посёлке, о пустяковых новостях. И ждала. Ждала так, как может ждать только семнадцатилетнее сердце, ещё не знавшее разочарований.
Свадьбу сыграли шумно, по-деревенски, спустя несколько месяцев после того, как Сергей вернулся. Столы во дворе родительского дома Евдокии, гармошка, крики «Горько!», пёстрые платки родственниц и смущённая, сияющая улыбка Сергея. Он смотрел на свою Дусю, как на чудо. И она чувствовала себя самой счастливой на всей земле.
Молодая семья Фроловых стала обустраивать свою жизнь в посёлке Дубровка. Их маленькое счастье помещалось в двух комнатках барака, выделенных им от предприятия, где трудился Сергей.
Стены, оклеенные обоями в цветочек, печь, занимавшая полкухни, цветастые половики, вышитые руками Евдокии, удобства – во дворе. Но для них это был рай.
Ровно через девять месяцев после свадьбы, в начале марта, холодным, метельным утром, родился Вовка-крикун.
Рожать Дусе пришлось дома. Схватки у неё начались ближе к ночи, к тому времени снегопад беспрестанно бушевал за окном уже двое суток. Ехать среди ночи за 20 километров в ближайший роддом было чревато, можно было попросту застрять в снегах где-то по дороге.
Сергей помчался на другой конец посёлка, к бабке Марфе. В своё время много она родов приняла, только сейчас старушке уже было под 90 лет, но дело она знала хорошо, смогла Дусе помочь.
Когда Сергей впервые взял на руки сына, этот маленький, тёплый комочек счастья, в его зелёных глазах стояли слёзы. Евдокия, измождённая, но прекрасная, лежала на подушках и смотрела на них — на своих двух мужчин. Им казалось тогда, что так будет всегда: бесконечная любовь, счастье, планы, мечты.
В больницу Дусю смогли отвезти только на следующий день, когда снегопад прекратился.
Прошло несколько месяцев, мальчишка подрастал.
— Нам бы ещё одного сыночка да доченьку, — мечтал Сергей по вечерам, когда Вовка наконец засыпал, а за окном густели летние сумерки.
— А моя бабушка, царство ей небесное, говаривала, что настоящая семья — это когда в ней пятеро по лавкам, — улыбалась Евдокия, штопая его рабочую рубаху.
— Пятеро? — Сергей присвистнул и обнял её за плечи. — Ну что ж, я не против. Лишь бы здоровы были. Лишь бы счастливы.
Посёлок Дубровка был шахтёрским. Чёрные терриконы, как спящие великаны, возвышались на окраине. Гудки смен, запах угольной пыли, смешанный с ароматом сирени из палисадников. Сергей работал забойщиком. Уходил затемно, возвращался затемно, чёрный от макушки до пят, только глаза да зубы сверкали на улыбающемся лице.
Евдокия трудилась поваром в столовой при шахтоуправлении. Жили небогато, но не бедствовали. Своё подворье кормило: огород, две яблони, кусты смородины и крыжовника. Сергей, неугомонный хозяин, за лето смастерил добротный сарай для скотины. Казалось, жизнь налаживается, обретает прочный, надёжный фундамент.
— Вот второй, третий ребёнок родится — ещё терпимо будет, — рассуждал Сергей однажды, глядя на тесную комнатушку. — А потом уж тесно станет. Свой дом нужен, Дуся. Строить сами будем!
— Дом? — Евдокия скептически прищурилась, помешивая варево в чугунке. — На какие деньги, Серёженька? Так ли это просто – свой дом построить?
— Заработаю. Я ради вас горы сверну. Видишь, на краю посёлка, возле леса, дом стоит? Кирпичный, под железной крышей. Только запущенный сильно. Пустует, видать, лет пятнадцать. Вот его бы выкупить да потихоньку восстановить. Я бы всё своими руками сделал, даже платить никому не нужно…
— Это дом стариков Мироновых, — вздохнула Евдокия. — Дед Антон главным инженером на шахте был, потому и хоромы такие. Умерли они, детей не оставили. С тех пор и стоит, никому не нужный. Запустелый.
— Красивый дом, — мотнул головой Сергей. — Очень он мне приглянулся. Если не получится с этим домом, поедем в мою деревню, к родителям. Там земли — хоть отбавляй. Построим свой дом с нуля – от фундамента и до крыши. Обязательно построим. Мой отец поможет, он у меня мастер на все руки.
Эта мечта о доме, просторном, светлом, с детским смехом в комнатах, стала его навязчивой идеей, его вторым дыханием. Он стал работать за двоих, за троих. Возвращался с работы смертельно усталым, но глаза горели.
Чуть больше года спустя после того разговора Евдокия стояла у печи, помешивая суп. В животе под сердцем уже шевелилась новая жизнь, маленькая тайна, которую она берегла, как зеницу ока, чтобы сообщить ему сегодня. Она не могла дождаться его шагов на крыльце, его голоса в крохотной прихожей.
И вот наконец скрипнула дверь, послышался знакомый стук сапог.
— Серёжа! — бросилась она ему навстречу, не давая раздеться. — Вот! – она взяла его руку и положила на свой живот – У нас с тобой второй будет!
Он замер на секунду, потом лицо его озарила такая улыбка, что, казалось, в тесной прихожей стало просторнее и светлее. Он подхватил её на руки, закружил, прижимая к груди, пахнущей углём и п0том.
— Дочка! — ликовал он. — Это дочка у нас будет! Назовём её Настенькой!
— Почему Настенькой? — смеялась Евдокия, обвивая его шею руками.
— Не знаю. Просто хочу, чтобы у меня была дочка по имени Настя. Красивое, певучее имя. Как колокольчик.
— Ладно, пусть будет Настенька. А если опять богатырь?
— Будет дочка, — упрямо твердил он, опуская её на пол. — Я чувствую. Но если уж мальчишка… Тогда Алексей. Лёшенька.
— Как скажешь, муж мой дорогой. Лишь бы здоровеньким родился, лишь бы счастливым рос…
Теперь Сергей трудился и вовсе словно одержимый. Он рвался в забой первым, уходил последним. И вот однажды вернулся, держа в руках большой лист, аккуратно свёрнутый в трубочку.
— Дуся, гляди! — с гордостью развернул он перед ней грамоту. «Лучшему работнику шахты «Дубровская». За перевыполнение плана». — Видишь? Я в этом месяце столько угля выдал, сколько до меня целая бригада не выдавала! В следующем — ещё больше будет!
— Серёженька, милый, ты себя совсем загоняешь, — тревожилась Евдокия, гладя его натруженную, в ссадинах, руку. — Отдохни хоть немного. Не железный ты.
— Отдыхать будем в своём доме, — отрезал он, доставая из кармана деньги. — Вот, премия к грамоте. Держи. Начинаем копить.
Евдокия взяла деньги без радости. Они обжигали пальцы. Ей чудилось в них запах опасности, переутомления, того страшного напряжения, с которым он сейчас жил.
— Не надо так, Серёжа. Всех денег не заработаешь. Ты и во сне про шахту бормочешь… Я боюсь за тебя.
— Ничего не бойся. Я — как скала. Года через три, вот увидишь, новоселье справим. Вовка подрастёт, Настенька на ножки встанет… — Его глаза снова горели тем самым огнём, от которого у Евдокии замирало сердце — и от восторга, и от непонятного, леденящего предчувствия.
До родов оставалось два месяца. День выдался трудным. Вовка, обычно спокойный мальчишка, капризничал, не хотел спать, заходился в плаче. Евдокия еле-еле укачала его, уложила в кроватку и, тяжело дыша, присела у окна. Сердце ныло странной, тоскливой болью. Она смотрела на пустую улицу, на серое апрельское небо, и ждала. Хотя до конца смены Сергея было ещё часа три.
Тихий, почти неслышный стук в дверь вывел её из оцепенения. Хотела крикнуть «Открыто!», но вспомнила про спящего сына. Подошла, отодвинула щеколду.
На пороге стояла соседка, тётя Матрёна, пожилая, сухонькая женщина. Лицо её было морщинистым, глаза не смотрели, а увязали где-то в пустоте.
— Дусенька, ты тише… Малой-то спит, небось… Малого не буди… — прошептала она.
— Что случилось, тёть Матрён?
— Серёжка твой… — голос старушки задрожал. — И зять мой, Петька… Там остались.
— Где остались? На работе что ли? Что с Сергеем? — Евдокия почувствовала, как холодная волна подкатила к горлу.
— Беда, дочка… Обвал случился. На восьмом участке. Говорят…
Больше Евдокия не слышала. Пол ушёл из-под ног, поплыл куда-то в сторону, и всё поглотила чёрная, густая, беззвучная вата. Она очнулась от пронзительного, исступлённого крика Вовки. В комнате было полно людей. Кто-то тёр ей виски нашатырём, кто-то качал на руках рыдающего Вовку. В углу, закрыв лицо фартуком, плакала тётя Матрёна.
— Где Сергей? — выдохнула Евдокия, и её собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека.
К ней наклонился старый шахтёр, дед Тихон, лицо которого было изрезано морщинами глубже, чем штреки под землёй.
— Крепись, Евдокия… Шахта — она мать родная, а иногда — мачеха злая. Случается всякое…
— Где он? Серёжа жив? — закричала она, от чего сынишка заплакал ещё сильнее.
— Не поднялся он на поверхность, милая. Никто из той смены не вышел. Клава Данилова овдовела, Нина Семёнова… Сироты теперь твои мальцы… — Деду Тихону стало плохо, он отвернулся, тяжело закашляв.
Горе в тот день поселилось в Дубровке не в одной семье. Три вдовьих крика разорвали тишину посёлка. Евдокия словно окаменела. Она не плакала, не рыдала, лишь беззвучно шевелила губами, глядя в одну точку. Похороны были скупыми, молчаливыми. Шахта выделила гробы, простые, сосновые. Хоронили всех вместе, на краю кладбища.
А вечером после похорон у Евдокии начались схватки. Соседи едва успели довезти её до райбольницы. Родилась девочка. Слабая, синюшная, почти не кричала. Она прожила всего несколько часов, успев лишь бессильно сжать тоненькими пальчиками палец матери. Её похоронили рядом с отцом.
Евдокия, стоя на коленях между двумя свежими могилами, уже не чувствовала боли. Всё внутри выгорело, стало пустым и чёрствым.
«Чувствовал ты, Серёженька, что дочка будет, — шептала она сухой, потрескавшейся земле. — Только беды своей не чувствовал. Или чувствовал, да молчал?..»
Прошло два года. Жизнь в Дубровке, как большая река, обтекла несчастье и потекла дальше. Для Евдокии же время остановилось. Она существовала, двигалась, работала, растила Вовку, но внутри была холодная, мёртвая пустыня.
Клава и Нина, овдовевшие с ней в один день, постепенно стали выходить из траура. Клава вышла замуж за водителя из соседнего совхоза, Нина — за разведённого плотника Григория. Только Евдокия оставалась одна. Все попытки соседок свести её с кем-нибудь разбивались о глухую, непробиваемую стену её верности.
— Дуська, опомнись, — уговаривала её Нина, забегая на чай. — Годы идут, сын растёт. Его кормить, одевать надо. Папка ему нужен. Одна-то ты как? Зарплата поварихи — курам на смех. С мужиком в доме и достаток прибавится, и дрова колоты будут, и крыша цела.
— Не могу, Нин. Не могу представить рядом никого, кроме Серёженьки. Тяжело, да. Но справляюсь. Хозяйство, огород выручают. С голоду не помрём.
— Да огород-то этот тебя в могилу сведёт! — горячилась Нина. — И слух есть, что столовую при шахте закрывать собираются. Куда ты тогда?
— Руки-ноги не отвалятся. Уже присмотрела место. В соседнем посёлке, в Берёзовке, в детский сад повара ищут. Платят мало, зато Вовку туда же, в сад, можно устроить. Да и с питанием для сотрудников там хорошо… — она понизила голос, — продукты лишние домой отдают иногда.
— Вижу я, как ты надрываешься, — вздохнула Нина. — Ты хоть подумай. Васёк Седов, помнишь, из нашей же школы? Он тебя, кажись, всегда любил. До сих пор холостой ходит, поглядывает в твою сторону, кивни только — и будет он с тобой. А то, что у тебя сын имеется – так он тоже не против.
— Не люб он мне, Нина. И характер у него скверный. К тому же, поддатым я вижу его часто.
— Зато мужик работящий, золотые руки! Да, выпить любит, да кто у нас не любит? Ты думаешь, я за Гришку по большой любви пошла? Некуда было деваться, тяжко одной. Я ребёнка, между прочим, жду. Авось, уживёмся. Мишку моего не вернёшь, Серёжу твоего тоже… Подумай, Дуся…
Через месяц Евдокия перешла на работу в детский сад «Солнышко» в Берёзовке. Каждое утро они с Вовкой, сонным и капризным, ехали на гремящем автобусе «ПАЗике» по разбитой дороге. Пятнадцать минут тряски, и они были на месте. Работа была хлопотной, но Дусе нравилось, главное, что сын всегда был при ней.
Летом, помимо основной работы, наваливался огород, заготовки, ягоды. Евдокия научилась делать наливку по бабушкиному рецепту. Её продукция пользовалась спросом на рынке в райцентре и среди односельчан. Деньги были небольшие, но хоть что-то, Дуся была рада любому дополнительному заработку.