Пластиковый пакет врезался в ладонь тупой болью, оставляя на коже красный рубец. Алиса переложила его в другую руку и вздохнула. У входа в гипермаркет «Глобус» гулял пронизывающий октябрьский ветер, гоняя по асфальту окурки и жёлтые листья. Она потянула за собой на колёсиках вторую сумку, несуразно тяжёлую от бутылок с минералкой. В голове назойливо стучал список: сыр «Дор Блю», красная икра, устрицы… Каждое название отзывалось в памяти тихим, но чётким голосом свекрови: «На юбилее моего друга Георгия Сергеевича подавали, он из администрации, вот это уровень, Аллочка. Запомни».
Рука сама потянулась к телефону в кармане куртки. Она набрала Максима. Трубку взяли не сразу.
— Алло? — его голос звучал рассеянно, откуда-то издалека, с фоновым гулом офиса.
— Макс, я тут в «Глобусе». Ты посмотришь, сколько они хотят за эту… пасту из чёрных трюфелей? Я в отделе «Деликатесы». Тысыщ пятьсот рублей. Сто грамм.
— Бери, — ответил он без колебаний. — Мама говорила, это обязательно.
В животе у Алисы что-то холодно сжалось. Не злость. Знакомая, приглушённая усталость.
— Макс, мы же договаривались, бюджет не резиновый. Машину в прошлом месяце взяли, кредит… Ипотека. Может, обойдёмся без пасты? Или вот эти устрицы… Они же на шестерых всего гостей.
— Алис, не начинай, — голос мужа стал ровным, отстранённо-деловым. — Это не просто ужин. Мама ждёт людей, от которых многое зависит. Нужно произвести впечатление. Понимаешь? Нельзя, чтобы они подумали, что мы… скатываемся.
«Скатываемся». Он употребил её же слово. Тот вечер, когда она, уставшая после аврала на работе, позволила себе жаловаться на бесконечную гонку. А он тогда молчал.
— Я понимаю, — тихо сказала она, глядя на витрину, где под стеклом лежали розовые креветки, похожие на инопланетных личинок. — Просто чек уже за двадцать. А ещё торт, цветы, алкоголь…
— Сделай, как нужно, — перебил он. В его голосе прозвучала лёгкая раздражённая нотка, та самая, что всегда появлялась, когда разговор касался его матери. — Мы как-нибудь потянем. Я скоро премию получу. Договорились?
— Договорились, — автоматически ответила Алиса.
Он сбросил, даже не попрощавшись.
Она стояла у витрины, держа в руке холодную банку с трюфельной пастой. Сквозь стекло отражалось её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Архитектор. Так она представлялась людям. Проектировала пространства для жизни. А сама сейчас чувствовала себя бутафорским элементом в чужом, тщательно выстроенном интерьере. Элементом, который должен быть на нужном месте, правильного цвета и не издавать лишних звуков.
С тяжелыми сумками она добралась до машины — той самой, серебристой иномарки в кредит. «Негоже жене моего сына в метро толкаться, Аллочка. Представь, если кто из знакомых увидит?» Ключ повернулся в замке зажигания, двигатель заурчал. В бардачке, среди сервисных книжек и салфеток, мелькнуло уголком старое, потёртое фото. Алиса достала его.
На снимке они с Максимом. Лето. Они сидят на набережной, загорелые, смеющиеся. У него на коленях бумажная тарелка с шаурмой, с которой капает соус. Она, в простой футболке, прижалась к его плечу. Они только сняли свою первую однокомнатную квартиру, у них не было денег на ресторан, но была эта шаурма за триста рублей и бесконечное чувство, что весь мир — их, и он прекрасен. Это фото она тайком хранила здесь, как талисман. Как доказательство, что та жизнь, та Алиса — не привиделась.
Теперь у них была трёхкомнатная квартира в хорошем районе, машина, они одевались в дорогих магазинах. И когда они ужинали в тишине, каждый уткнувшись в свой телефон, Алиса иногда ловила себя на мысли, что отдала бы всё это за один вечер с той набережной, за тот смех, за ту простую, честную радость.
Она положила фото на место, ткнула пальцем в сенсор мультимедиа. Заиграла какая-то нейтральная музыка. Сумки с деликатесами, купленными в кредит для поддержания статуса, грустно поскрипывали на заднем сиденье. Алиса выехала с парковки и направилась в кондитерскую, где заказан торт «как у Пугачёвой, только скромнее». Урок начинался. Урок жизни по методичке Валентины Петровны. И она, прилежная невестка, пока ещё не находила в себе сил прогулять его.
Вечер пах жареной курицей и лавровым листом. Алиса стояла у плиты, помешивая сметанный соус. В столовой, за уже накрытым столом, сидела Валентина Петровна. Она не помогала, это было ниже её достоинства. Она осуществляла надзор.
— Аллочка, ты уверена, что соус достаточно густой? — раздался из столовой ровный, педантичный голос. — На прошлый раз он был жидковат, больше походил на суп. Максим это не любит.
— Я уже всё сделала, как вы говорили, Валентина Петровна, — откликнулась Алиса, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота. — Муку пассеровала долго.
— Надеюсь, — ответила свекровь.
Максим приехал поздно, с усталым и виноватым видом. Он поцеловал Алису в щёку, пахнул морозным воздухом и чужим кофе.
— Как дела, командир? — попыталась она шуткой снять напряжение.
— Нормально, — он бросил портфель на стул. — Мама здесь?
— Где же ещё.
Он вздохнул, еле слышно, и прошёл мыть руки. Алиса почувствовала знакомое холодное разочарование. Ни слова о её дне, о том, как она таскала эти сумки, стояла у плиты. Её роль была понятна всем, включая её саму: бесшумный фон.
Ужин начался с дежурных вопросов о работе Максима. Валентина Петровна, отрезая аккуратный кусочек курицы, внимательно слушала сына, кивала. Потом взгляд её голубых, словно фарфоровых, глаз переместился на Алису.
— Итак, завтра, — начала она, откладывая нож и вилку. — Важнейший день. Георгий Сергеевич, как я уже говорила, человек серьёзный. И его супруга, Елена Витальевна. С ней нужно быть особенно почтительной. Аллочка, твоё платье я проверила. Синее, в пол. Очень стройнит и смотрится солидно.
Алиса опустила глаза в тарелку. Платье, купленное по настоянию свекрови год назад для какой-то свадьбы, действительно было красивым. И действительно стало ей мало. Она поправилась всего на пару килограммов, но это были те самые килограммы, которые платье не прощало.
— Валентина Петровна, насчёт платья… — осторожно начала она. — Оно, кажется, немного… трудно застёгивается. Может, надеть то чёрное, с кружевами? Оно свободнее и тоже нарядное.
Тишина за столом стала плотной. Максим замер с вилкой в руке. Свекровь медленно выпила глоток воды.
— Свободнее? — повторила она. — Аллочка, дорогая, это не вопрос комфорта. Это вопрос восприятия. Синее платье — это статус. Оно говорит о вкусе. А то, что оно «трудно застёгивается»… — она сделала многозначительную паузу, — …может быть, тебе стоит пересмотреть своё отношение к фитнесу? Или к тортикам на ночь? В конце концов, ты же лицо моего сына. Хочешь, чтобы все подумали, что Максим содержит… неряху?
Последнее слово она произнесла с лёгкой, язвительной растяжкой. У Алисы в груди всё сжалось, будто её обдали ледяной водой. Она посмотрела на Максима. Он не поднимал глаз, внимательно изучая узор на скатерти, и от этого стало ещё больнее.
— Я просто предложила вариант, — тихо сказала Алиса, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Лучший вариант уже предложен мной, — отрезала свекровь. — Второй момент. Галина Семёновна, подруга моей юности. Её сын, как ты знаешь, сейчас возглавляет очень перспективный отдел в мэрии. Ей нужно сделать комплимент. Не грубо, а тонко. Скажи, что восхищаешься её энергией, что она не стареет. И обязательно упомяни её сына, скажи, что слышала о его успехах. Это расположит.
— Но я же не слышала, — не удержалась Алиса.
— Значит, услышишь завтра, перед тем как сказать, — без тени сомнения ответила Валентина Петровна. — И последнее. Ни слова о твоей работе. Ни слова о том, что этот твой… проект отложили.
Алиса вздрогнула. Отложили — это мягко сказано. Клиент, на которого она потратила три месяца, просто перестал отвечать на звонки. Это был болезненный провал.
— Почему? — спросила она, и голос её наконец дрогнул.
— Потому что, милочка, — свекровь откинулась на спинку стула, сложив руки на столе, — люди такого уровня не поймут твоих творческих метаний. Для них успех измеряется в конкретных делах. Твой «отложенный» проект будет выглядеть как твоя несостоятельность. А это бросит тень и на Максима. Нам не нужны лишние вопросы и жалостливые взгляды. Ты просто скажешь, что всё идёт по плану. Чем расплывчатее, тем лучше.
Максим наконец поднял голову.
— Мам, может, не надо так давить? — произнёс он беззвучно, больше губами, чем голосом.
— Я не давлю, Максимушка, я инструктирую, — голос свекрови стал сиропно-сладким. — Я хочу, чтобы всё прошло идеально. Для нас. Для семьи.
Она произнесла это слово — «семья» — с таким теплом и весом, что оно повисло в воздухе незыблемой истиной. Истиной, в которой Алисе отводилась роль статиста, который должен вовремя промолчать, вовремя улыбнуться и ни в коем случае не испортить общую картину.
Остаток ужина прошёл в почти полном молчании. Алиса чувствовала, как неудобное синее платье, даже мысленно надетое на неё, уже душило её. Она ловила на себе взгляд мужа — быстрый, виноватый, и тут же отведённый в сторону. Он не стал на её защиту. Он, как всегда, выбрал путь наименьшего сопротивления, спрятав голову в песок, оставив её одну на линии огня.
Когда они мыли посуду на кухне, уже после отъезда Валентины Петровны, Алиса не выдержала.
— Ты слышал, что она сказала? «Неряха»?
Максим, тщательно вытирая тарелку, вздохнул.
— Не придумывай, она не это имела в виду. Она просто переживает за всё. Не усложняй.
— Я усложняю? — Алиса чуть не выронила из рук бокал. — Макс, она диктует мне, что надевать, что говорить и о чём молчать! Я чувствую себя не женой, а плохо подготовленной актрисой!
— Всего один вечер, Алис! — он повысил голос, и в нём прозвучала та самая раздражённая нотка из телефонного разговора. — Не можешь потерпеть один вечер для мамы? Для семьи? Она стареет, для неё это важно. Не создавай проблем на пустом месте.
Он положил тарелку в шкаф и вышел из кухни, оставив её с чувством полной, оглушающей неправоты. Она была проблемой. Её дискомфорт, её обида — это были «проблемы на пустом месте».
Алиса выключила свет и осталась стоять в темноте, глядя на отблеск уличного фонаря на мокрой от мыльной пены раковине. В кармане её домашних брюк лежал телефон. Она медленно провела пальцем по экрану. И перед мысленным взором снова возникло то фото. Шаурма. Смех. И простота, которую кто-то методично и безжалостно вытравливал из её жизни, заменяя на синее платье, трюфельную пасту и ложь во имя «семейного благополучия». Где-то глубоко внутри, в самой сердцевине этой усталости, начало зреть тихое, холодное, ещё неосознанное решение.
Синее платье действительно было красивым. И оно действительно душило. Алиса, стоя перед зеркалом в спальне, с трудом застегнула потайную молнию на боку. Ткань плотно обтянула бедра и грудь, каждое движение отзывалось легким сопротивлением швов. Она сделала глубокий вдох, пытаясь уловить то чувство собранности и нарядности, которое, как предполагалось, должно было прийти. Но приходило лишь ощущение тесной, неудобной оболочки.
Из гостиной доносились приглушенные голоса, звон бокалов, деланный смех. Гости собрались. Георгий Сергеевич и его жена Елена Витальевна, та самая подруга свекрови Галина Семеновна с важным видом, еще две-три пары из круга Валентины Петровны. Весь этот «уровень», ради которого залезли в долги.
Максим, в темном костюме, зашел в спальню. Он выглядел напряженным, его взгляд скользнул по ней, оценивающе.
— Хорошо выглядишь, — сказал он, поправляя манжет.
— Я еле дышу, — честно призналась Алиса.
— Потерпи немного, — он подошел, попытался обнять ее, но платье не позволило ей свободно прижаться к нему. Объятие получилось неловким, будто между ними было что-то постороннее. — Все будет хорошо. Главное — спокойствие.
Спокойствие. Да. Она кивнула, взяла с тумбочки маленькую серебряную серьгу-гвоздик, подарок матери, простой и настоящий. Надела его, как талисман.
В гостиной царила картина безупречного, выверенного до мелочей благополучия. Хрусталь блестел, икра на канапе отливала черным жемчугом, кусочки трюфельной пасты на крошечных тостах выглядели как драгоценности. Валентина Петровна, в строгом шелковом платье цвета бордо, парила среди гостей, излучая гостеприимство и уверенность. Она ловила каждый взгляд, каждую реплику, дирижируя этим маленьким оркестром показной гармонии.
Увидев Алису, она широко улыбнулась, но глаза остались холодными, оценивающими.
— А вот и наша красавица! — возвестила она, и все взгляды обратились к Алисе. — Подойди сюда, дорогая.
Алиса почувствовала, как щеки начинают гореть. Она сделала несколько шагов, стараясь двигаться плавно, чтобы швы не врезались в кожу.
— Спасибо, Валентина Петровна, — тихо сказала она.
Свекровь подошла к ней вплотную, взяла ее за подбородок легким, властным жестом и повернула ее лицо к свету.
— Волосики бы поправить, — громко, с материнской заботливостью заметила она, проводя рукой по волосам Алисы, будто та была пятилетним ребенком. — Вечно ты как растрепанная курица, Аллочка. Никакой собранности.
В комнате на секунду повисло неловкое молчание. Кто-то из гостей смущенно кашлянул. Галина Семеновна, та самая подруга, снисходительно улыбнулась. Алиса замерла, чувствуя, как жар от щек разливается по всему телу. Унижение было мелким, уколотым булавкой, но публичным и безжалостно точным. Максим, стоявший у стола с напитками, отвернулся, делая вид, что изучает этикетку на бутылке.
— Я… я поправлю, — выдавила из себя Алиса, отстраняясь на полшага.
— Конечно, поправишь, — свекровь отпустила ее, будто закончив некий ритуал. — Теперь займись бокалами, дорогая. Гости ждут.
Алиса молча направилась к столу, чувствуя на себе колючие взгляды. Она разливала шампанское, автоматически улыбаясь, ее пальцы были ледяными. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.
Торжественный ужин проходил по заранее написанному сценарию. Тосты о здоровье, о молодости, о крепкой семье. Валентина Петровна ловила каждое слово, кивала, изображая скромность. Потом она сама подняла бокал.
— Дорогие друзья, спасибо, что разделили со мной этот день. Для меня семья — это самое главное. Это наша крепость, — ее голос дрожал от подобранной, идеальной эмоции. — Ради детей мы готовы на любые жертвы. Ради их счастья, их успеха. И когда видишь, как твои трупы… простите, труды, — она кокетливо поправилась, вызвав одобрительный смешок, — приносят плоды, сердце наполняется радостью.
Ее взгляд, влажный от искусственной слезы, остановился на Максиме, потом медленно, как луч прожектора, переполз на Алису.
— Алиса, дорогая, я так рада, что мой Максим выбрал тебя. Такую… творческую натуру. Хотя, конечно, нам, старикам, порой сложно понять ваши современные взгляды на жизнь.
В комнате стало тихо. Алиса почувствовала, как у нее немеют кончики пальцев.
— Какие взгляды, Валентина Петровна? — спросила она, и ее собственный голос прозвучал ей чужим, слишком тихим.
— Ну, как же… — свекровь сделала театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Вот, например, жилье. Я же давала вам контакты замечательного застройщика, моего хорошего знакомого. Тот самый жилой комплекс у парка. Престижно, перспективно. А вы с Максимом все в той же квартире, хоть и неплохой, конечно. Или твоя… творческая профессия не позволяет планировать серьезные вложения? — Она произнесла слово «творческая» с такой легкой, ядовитой интонацией, что оно стало синонимом слов «несерьезная», «недоходная».
Все снова посмотрели на Алису. Вопрос, заданный под маской заботы, был идеально рассчитан. Он ставил под сомнение и ее материальный вклад, и ее выбор профессии, и вообще ее способность быть «правильной» женой для карьериста Максима. Георгий Сергеевич внимательно наблюдал за ней, и в его взгляде читалась холодная оценка.
Максим заерзал на стуле.
— Мам, мы это обсуждали… — начал он сдавленно.
— Да что обсуждать-то, Максимушка? — перебила мать, ласково. — Я просто интересуюсь. Может, у Алиночки другие планы? Может, она считает, что карьера важнее семейного гнезда?
Тишина стала звенящей. Даже притворный стук ножей и вилок замер. Алиса сидела, выпрямив спину, глядя на свекровь через стол. Она видела торжество в тех фарфоровых глазах, видела, как та ждет ее слез, оправданий, нервной срывы. В горле стоял ком. Но вместе с ним, из самой глубины того холодного кома, поднималось что-то новое. Не страх. Не паника. Медленное, ясное, всепоглощающее понимание. Понимание того, что дальше — нельзя. Что этот спектакль, где ей отвели роль дурочки-неудачницы, должен закончиться. Прямо сейчас.
Она почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Тихо, но отчетливо. Как лопнула натянутая до предела струна, которая годами визжала у нее в душе тихим, сводящим с ума звуком. И на смену визгу пришла оглушительная, абсолютная тишина. И в этой тишине родился голос. Ее собственный. Спокойный и четкий.
Она положила салфетку рядом с тарелкой. Нежно. Почти бережно. Потом подняла глаза и встретилась взглядом с Валентиной Петровной.
— Вы закончили, Валентина Петровна? — спросила Алиса. Ее голос прозвучал в гробовой тишине комнаты непривычно громко, без тени дрожи. — Или вам еще есть что сказать про мою несостоятельность?
Тишина в комнате была такой густой, что в ней можно было утонуть. Все замерли, даже фарфоровые фигурки на серванте казались застывшими в ожидании. Валентина Петровна медленно опустила бокал на скатерть, не отрывая от Алисы своего ледяного, испытующего взгляда. В ее глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление, но оно мгновенно растворилось в привычной надменности.
— Что ты имеешь в виду, дорогая? — спросила она, и в ее голосе вновь зазвучали сладкие, ядовитые нотки. — Я просто выражаю материнскую заботу. Разве нельзя поинтересоваться планами своих детей?
Алиса не отвечала. Она сидела неподвижно, ее ладони лежали на коленях, сжатые в кулаки так, что ногти впивались в кожу. Но выражение лица было спокойным, почти отрешенным. Это спокойствие, похоже, злило свекровь больше, чем возможная истерика.
— Ну что же, — Валентина Петровна развела руками, обращаясь к гостям с видом мученицы. — Видите, как сейчас молодежь воспринимает простые вопросы? Как личное оскорбление.
— Это не вопрос, Валентина Петровна, — тихо, но очень четко сказала Алиса. Ее слова прозвучали как удар хлыстом по натянутой ткани. — Это экзамен. Который вы мне устраиваете вот уже пять лет. И каждый раз билеты меняются. То я недостаточно хорошо готовлю, то неправильно одеваюсь, то моя работа — это несерьезно. А сегодня вот — финансовые планы. Или их отсутствие. Скажите прямо, какой ответ вам нужен? Чтобы я публично признала, что я — обуза для вашего сына? Что я не дотягиваю до высоких стандартов вашей семьи?
В комнате кто-то ахнул. Галина Семеновна прикрыла рот рукой. Георгий Сергеевич нахмурился, его взгляд стал более пристальным, уже не праздным.
Валентина Петровна побледнела. Маска радушной хозяйки треснула, обнажив beneath жесткие, скульптурные черты лица, искаженные гневом.
— Как ты смеешь! — ее голос сорвался на крик, тонкий и визгливый. Она встала, опираясь руками о стол. — Я тебя в свой дом приняла! Я старалась, как могла, сделать из тебя человека! А ты… неблагодарная выскочка! Ветренная дурёха, которая моего сына на кредиты разводит!
— Мама! — попытался вступить Максим, его лицо было землистым от ужаса.
— Молчи! — отрезала она, не глядя на него. Ее пальцы сжимали край стола так, что суставы побелели. Весь ее гнев, годами копившийся под слоем приличий, теперь вырывался наружу, неудержимый и безобразный. — Она тебя опутала! Машину в долг — потому что «негоже». Квартиру не меняем — потому что у «архитектора» нет денег! А когда я пытаюсь вразумить, вставить словечко — она находит поддержку у какого-то пропойцы дяди Коли! Да, я знаю, что вы с ним болтаете!
Алиса слушала, не шелохнувшись. Каждое слово било по давно зажившим синякам, но теперь боль была острой, почти очищающей. Она видела, как перед гостями предстает не та идеальная свекровь, а другая — жестокая, властная, полная презрения. И видела, как на лицах гостей отражалось смятение, а затем и отвращение.
— Хватит, — сказала Алиса. Это было не громко, но с такой неоспоримой finality, что свекровь на секунду замолчала, словно ожидая продолжения. — Хватит лжи. Про машину. Про квартиру. Про дядю Колю. Вы просто не можете смириться с тем, что ваш сын принял свое решение. Что у него есть жена, а не кукла для ваших спектаклей. И что я — живая. Со своим умом. Со своей профессией. Со своим правом на уважение.
— Уважение? — Валентина Петровна истерично засмеялась. — Какое уважение может быть к тебе? Ты что, проект какой-то грандиозный построила? Нет! Тебя клиенты бросают! Ты — никто! И будешь никем! Только благодаря моему сыну и моей помощи ты здесь сидишь, в этом платье, и ешь эту икру, которая тебе по карману никогда не была!
Она выдохнулась, тяжело дыша, с ненавистью глядя на Алису. В ее глазах читалось ожидание — сейчас, сейчас эта девочка расплачется, сломается, убежит. Этого хотели все гости. Чтобы скандал закончился привычной капитуляцией.
Алиса медленно отодвинула стул и встала. Синее платье поскрипывало на швах. Она выпрямила спину. Ее лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Она посмотрела на Максима. Он смотрел на нее, и в его глазах читался немой ужас и полная растерянность. Он не мог выбрать сторону. Он просто застыл.
Потом Алиса перевела взгляд на Валентину Петровну. На ее разгневанное, искаженное лицо. На стол с дорогой едой, купленной в кредит. На гостей, которые уже жалели, что пришли.
— Вы закончили свой… публичный урок? — спросила она с ледяной вежливостью. — Потому что у меня тоже есть кое-что, что я хотела бы вам показать. И всем присутствующим.
Она опустила руку в карман своего платья. Того самого, неудобного, удушающего синего платья. И достала свой телефон. Маленький, блестящий прямоугольник, который вдруг стал центром вселенной в этой комнате.
Валентина Петровна нахмурилась, не понимая.
— Что это? Какие-то фотографии? Смешные картинки? — ее голос дрогнул, в нем впервые зазвучала тревога.
— Нет, — тихо сказала Алиса, проводя пальцем по экрану. — Это аудиозапись. Вчерашнего ужина. Того самого, где вы, Валентина Петровна, инструктировали меня, как вести себя с гостями. И не только.
Она увидела, как кровь отливает от лица свекрови. Как ее губы побелели. Как Галина Семеновна встрепенулась, почуяв недоброе.
— Ты… ты что, подслушивала? Ты записывала? Это… это противозаконно! — выкрикнула Валентина Петровна, но в ее голосе уже не было уверенности, только панический страх.
— Я записывала наш разговор, — поправила ее Алиса. — Для себя. Чтобы не сойти с ума. Чтобы потом, когда вы скажете, что этого не было, я могла вспомнить, что было на самом деле. Но сегодня… сегодня это пригодилось иначе.
Она нашла нужный файл. Палец замер над кнопкой воспроизведения. Она посмотрела на гостей. На Георгия Сергеевича, который уже смотрел на Валентину Петровну с холодным любопытством. На Максима, который, казалось, вот-вот рухнет.
— Вы хотели показать всем, какая я неряха и неудачница, — сказала Алиса, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала усталая, безжалостная горечь. — А я, так уж получилось, записала, что вы на самом деле думаете о своих гостях. И о многом другом.
И она нажала кнопку.
Тишина, которая наступила после ее слов, была иного качества. Не неловкая, не звенящая, а густая, вязкая, полная предчувствия катастрофы. Все взгляды были прикованы к маленькому телефону в руке Алисы. Валентина Петровна замерла, будто превратилась в соляной столб, ее широко открытые глаза отражали чистый, животный ужас. Она, казалось, даже перестала дышать.
Из динамика телефона раздался сначала бытовой шум: звон ложки о тарелку, приглушенный стук чашки. Потом — ее собственный, Алисин, осторожный голос: «Может, обойдёмся без пасты?»
И тотчас — голос свекрови, знакомый, но лишенный теперь слащавой обволакивающей интонации. Сухой, отчетливый, с металлическими нотками. Тот голос, который она использовала только за закрытыми дверями.
— Не начинай, Аллочка. Это обязательно. Галочка, та, что муж — судья, обожает такие деликатесы. Важно произвести впечатление. Она, конечно, дура редкостная, муж ее только из-за связей терпит, но чин-то какой! Главное — вовремя комплимент поднести да льстить не забывать.
В гостиной раздался резкий, сдавленный звук. Галина Семеновна, та самая «Галочка», вскочила с места, будто ее ударили. Ее лицо, еще секунду назад снисходительно-уверенное, побагровело, глаза выкатились от изумления и гнева. Она уставилась на Валентину Петровну, не в силах вымолвить ни слова.
Запись продолжала играть, безжалостная и ясная. Теперь голос свекрови обсуждал новостройку:
— …а насчет этого жилого комплекса у парка — свяжись с моим знакомым, да. Он там прорабом. Хорошие проценты отката сулит, если клиентов приведем. А то что, что документы не все гладко? Кого это волнует! Люди клюют на название и вид из окна. Лохи же…
Георгий Сергеевич медленно, очень медленно отодвинул свою тарелку. Звук фарфора о скатерть прозвучал невероятно громко. Его лицо, лицо важного чиновника, стало каменным, абсолютно непроницаемым. Он больше не смотрел на Алису. Его взгляд, тяжелый и холодный, был теперь прикован к Валентине Петровне. И в этом взгляде не было ни капли прежнего подобострастия — только презрение к дешевому мошенничеству и оценка политического риска, связанного с таким «знакомством».
Максим сидел, опустив голову. Он не смотрел ни на кого. Казалось, он уменьшился в размерах, сжался под тяжестью этого голоса, этого цинизма, который лился из телефона его матери. Его собственная мать. Тот голос, который он подсознательно слышал всегда, но отчаянно старался не замечать, заглушая его оправданиями.
А запись шла дальше. Вот свекровь говорит о другом госте, о чьей-то дочери: «Ну что с нее взять, пошла в художники, бедность свою прикрывает…» Вот комментирует подарок другого гостя: «Дрянь дешевую принесли, а сделают вид, что сокровище…»
Каждое слово было аккуратно уложенным кирпичиком в стену, которую Валентина Петровна годами возводила вокруг себя — стену из лжи, показухи и высокомерия. И вот эта стена рушилась на глазах, под гулкий звук ее собственного, непричесанного голоса.
Шов на синем платье под мышкой у Алисы натянулся и с тихим щелчком разошелся. Она даже не вздрогнула. Она стояла, держа телефон, и наблюдала. Наблюдала, как рушится мираж. Это было страшно и прекрасно одновременно.
— Выключи! Немедленно выключи! Это подлог! — наконец вырвалось у Валентины Петровны. Но ее крик был уже не властным, а истеричным, полным беспомощности. Она сделала шаг к Алисе, но ее ноги подкосились, и она ухватилась за спинку стула. — Это смонтировано! Она все выдумала!
И тут, из угла гостиной, раздался новый голос. Низкий, хрипловатый, пропахший табаком и чем-то крепче.
— Да брось, Валя. Голос-то твой. Узнается с полуслова.
Все обернулись. Дядя Коля, брат свекрови, которого почтительно усадили в стороне как «проблемного» родственника, сидел, откинувшись на стуле. В его руке блеснула стопка с недопитой водкой. Он смотрел на сестру не со злобой, а с усталым, давним знанием.
— Всю жизнь вот так. Ломаешь комедию. Задолбала уже всех. Девушка-то, — он кивнул в сторону Алисы, — молодец. Терпела, терпела, да и выложила все как есть. Респект ей.
Эти простые слова, произнесенные тихим, бесстрастным голосом пьяницы, прозвучали как окончательный приговор. Это было свидетельство изнутри системы, из самой семьи. После них уже не могло быть сомнений.
Валентина Петровна не выдержала. Она не кричала больше. Она просто издала странный, сдавленный звук, похожий на стон раненого животного, и опустилась на стул, закрыв лицо руками. Ее горделивая осанка, ее величие — все рассыпалось в прах. Перед гостями сидела жалкая, сломленная старуха, пойманная на слове.
В комнате воцарился хаос. Галина Семеновна, фыркнув, схватила свою сумочку.
— Я даже не знаю, что и сказать, Валентина Петровна. Так разочароваться в старинной подруге… — бросила она ледяным тоном и, не прощаясь, направилась к выходу.
Остальные гости засуетились, бормоча что-то невнятное, торопливо отодвигая стулья. Георгий Сергеевич молча встал, кивнул Максиму холодным, формальным кивком и, не взглянув на хозяйку, последовал за женой.
Алиса нажала паузу. Надрывный голос ее свекрови оборвался. Она опустила телефон. Ее миссия была выполнена.
Она посмотрела на мужа. Максим поднял на нее глаза. В них не было теперь ни ужаса, ни растерянности. Там была пустота. И в глубине этой пустоты — медленное, мучительное прозрение. Он слышал. Он наконец услышал. И узнал.
Алиса глубоко вдохнула. Разорванный шов платья позволил груди свободно подняться. Она впервые за этот вечер дышала полной грудью.
— Теперь ты видишь? — тихо спросила она, глядя только на него. — Видишь, в каком мире мы живем? Видишь, какой ценой покупается это твое спокойствие и эта показуха?
Она сделала паузу, давая каждому слову упасть, как камень, в тишину опустевшей, опозоренной гостиной.
— Твой выбор, Максим. Здесь и сейчас. Остаться здесь. В этом красивом, лживом мире твоей матери. Где я — неряха, где чувства — слабость, где все покупается и продается. Или… — ее голос дрогнул, но она не отвела взгляда, — …или попытаться найти дорогу назад. К той нашей жизни. Настоящей. Какой бы сложной и бедной она теперь ни казалась.
Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как он будет извиваться, оправдываться, искать выход. Она повернулась и пошла. Мимо опрокинутых бокалов, мимо нетронутой икры, мимо свекрови, которая, всхлипывая, сидела, уткнувшись в ладони. Ее синее платье, с разошедшимся швом, развевалось за ней, как знамя после битвы. Она вышла в прихожую, надела свое старое, потертое пальто, взяла сумку.
И вышла в холодную октябрьскую ночь, не оглянувшись ни разу.
Холодный воздух ударил в лицо, словно оплеуха. Но это была хорошая, трезвящая боль. Алиса шла по темным улицам, не чувствуя ни усталости, ни страха. Внутри было пусто. Не тоскливо-пусто, а тихо, просторно и холодно, как в огромном зале после того, как все гости разошлись, а звуки оркестра еще висят в воздухе эхом. Она физически ощущала эту тишину внутри себя. Ни гнева, ни торжества, только ледяное, кристально ясное спокойствие.
Разорванный шов на платье пропускал холод, и она лишь плотнее затянула пояс старого пальто. В кармане ждал телефон. Она вынула его. Экран был усыпан уведомлениями от Максима: пропущенные вызовы, сообщения. Она не читала. Она нашла в записях тот самый файл, нажала удалить, потом очистила корзину. Этому аудио больше не было места в ее жизни. Оно выполнило свою работу.
Вот она в их подъезде. Вон та трещина на потолке, на которую она всегда жаловалась. Вот коврик у двери, который она сама выбирала. Она вставила ключ в замок, повернула. В квартире пахло тишиной, одиночеством и чуть-чуть — чужими духами Валентины Петровны, въевшимися в обивку дивана.
Алиса сняла пальто, потом, с трудом стянув синее платье, бросила его в мусорное ведро у прихожей. Ткань легла бесформенным синим комком. Она надела старые мягкие домашние брюки и просторную футболку. И впервые за долгие месяцы выдохнула по-настоящему свободно. Тело, освобожденное от удушающих швов, благодарно заныло приятной усталостью.
Она зашла в гостиную. Остатки прежней жизни, жизни «до скандала», смотрели на нее с полок: дорогие сувениры из их путешествий, подаренные свекровью «для статуса», хрустальная ваза, которую нельзя было трогать. Все это вдруг стало выглядеть бутафорией, декорациями к плохой пьесе.
Она села на пол, прислонившись спиной к дивану, и просто смотрела в темное окно. На стекле отражалось ее бледное лицо с огромными глазами. Она не плакала. Слез не было. Было ощущение, будто она долго, мучительно болела высокой температурой, а теперь жар спал, оставив после себя слабость и абсолютную ясность мысли.
Телефон в руке снова завибрировал. Не Максим. Незнакомый номер. СМС.
«Крепко ты ее. Респект. Д.Коля.»
Она прочитала эти три слова несколько раз. Потом губы ее сами собой дрогнули в подобии улыбки. Не радостной. Горькой и признательной. Свидетель. Даже из этого лагеря нашелся свидетель ее правды. Она не ответила. Просто сохранила номер.
Прошло несколько часов. Или минут — она не следила. Время потеряло упругость, стало вязким. Ключ щелкнул в замке. Дверь открылась медленно, с осторожностью. Вошел Максим.
Он выглядел так, будто его пропустили через мясорубку. Костюм мятый, галтук болтался на шее, волосы всклокочены. Лицо серое, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Он увидел ее, сидящую на полу, и замер на пороге. В его руке болтались ключи от машины, той самой, серебристой.
— Алис… — его голос сорвался, был хриплым и чужим.
Она молча смотрела на него, ожидая. Не упреков, не оправданий. Просто ждала, что будет дальше.
Он закрыл за собой дверь, пошатываясь, прошел в гостиную и опустился в кресло напротив нее. Он не пытался подойти ближе, обнять. Он просто сидел, уставившись в пространство между ними.
— Они все ушли, — тихо начал он, говоря, казалось, больше сам с собой. — Галина Семеновна… орала, что мать ее всю жизнь использовала. Георгий Сергеевич… даже не попрощался. Дядя Коля ушел молча, водку мою недопитую прихватил.
Он замолчал, сглотнув.
— Мама… — он с трудом выговорил это слово. — Она… она рыдала. Потом кричала. Потом опять рыдала. Говорила, что ты все разрушила. Что я предатель. Что теперь все кончено. Что она… что она не переживет такого позора.
Алиса молчала. Она давала ему договаривать, изливать этот гной, скопившийся за годы.
— Я сидел и слушал, — продолжил Максим, и голос его вдруг набрал силу, но не громкую, а какую-то пробивающуюся сквозь толщу отчаяния. — И я вдруг… услышал. По-настоящему услышал. Не то, что она говорила сейчас. А то, что звучало в той записи. Ее голос. Настоящий. Циничный, злой, расчетливый. И я… я узнал его. Я его всегда знал. Я просто закрывал на это глаза. Затыкал уши. Потому что было легче. Потому что она — мама. Потому что так было… удобно.
Он поднял на нее глаза. В них стояла такая мука и такое стыдливое прозрение, что Алиса почувствовала в груди знакомый, давно забытый укол жалости. Не к нему. К тому парню с фотографии, который тоже где-то внутри этого сломленного мужчины был и, возможно, тоже задыхался.
— Я предал тебя, — выдохнул он. — Не сегодня. Я предавал тебя каждый день, когда отворачивался, когда молчал, когда просил «не усложнять». Я предавал нашу с тобой… нашу настоящую жизнь. Ради этой… картинки. Ради ее спокойствия. Ради иллюзии.
Он замолчал, и в тишине квартиры было слышно, как тикают часы на кухне.
— Я не прошу прощения. Его не заслуживаю. — Он тяжело поднялся с кресла, но не сделал шага к ней. — Я просто хочу тебе сказать. Я увидел сегодня… все. И ее. И себя. И тебя. Как ты стояла. Как дышала, наконец. Я хочу… — он сжал кулаки, пытаясь собрать слова. — Я хочу попробовать все начать с чистого листа. Не здесь. Вон отсюда. Я найду работу в другом городе. В маленьком. Там, где нет ее друзей, ее связей, ее вечных оценок. Там, где мы сможем… просто жить. Если ты… если ты захочешь попробовать. Со мной. Или… или я пойму, если ты не захочешь.
Он сказал это. Он наконец сделал выбор. Не в пользу матери. Даже не в пользу жены. В пользу правды. И в пользу бегства от всего, что было построено на лжи.
Алиса медленно поднялась с пола. Она подошла к окну, глядя на огни чужого города. На ту жизнь, которая кипела там, за стеклом, не зная об их маленькой, грязной драме.
— Я не знаю, Максим, — тихо сказала она. — Я не знаю, смогу ли я еще тебе доверять. Доверие — оно не как это платье. Его нельзя заштопать. Оно рвется тихо, с одного края, и потом уже все целиком.
Она обернулась и посмотрела на него. Прямо. Честно.
— Я больше не боюсь. Ни ее, ни скандалов, ни того, что «подумают люди». Я это сегодня поняла. Я нашла себя под грудой чужих правил. И этот человек… эта я… она еще не знает, что ей делать дальше. И готова ли она идти куда-то с тобой.
Он кивнул, словно ждал именно этого. Не сладкого прощения, а горькой, тяжелой правды.
— Я не тороплю. Я подожду. Сколько нужно. Я буду жить пока у друга. Или где угодно.
— Хорошо, — просто сказала Алиса. — Посмотрим.
Он постоял еще мгновение, словно хотел что-то добавить, но лишь кивнул снова, развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Алиса осталась одна. В тишине. В опустевшей квартире, которая вдруг перестала быть клеткой, а стала просто пространством с четырьмя стенами. Она подошла к шкафу, открыла его. Висели его костюмы, ее нарядные платья. Бутафория.
Она взяла с верхней полки старую картонную коробку. Туда она сложила ту самую хрустальную вазу, несколько бездушных сувениров. Потом подошла к мусорному ведру и вынула синее платье. Аккуратно сложила его и положило сверху. Как в гроб.
Завтра она выбросит эту коробку. А потом… потом посмотрит. Впервые за много лет будущее было не расписано по пунктам свекровью. Оно было пустым, темным и от этого бесконечно свободным.
Утро пришло серое и безразличное. Алиса проснулась на полу в гостиной, укрытая пледом, который она, видимо, натянула на себя уже во сне. Тело ныло от жесткого паркета, но в голове была непривычная ясность. Тишина в квартире была теперь не давящей, а просторной. Она встала, свернула плед и пошла на кухню, не включая свет. Сварила кофе в старой турке, ту, что Максим терпеть не мог, называя «пережитком прошлого». Запах горький, настоящий, заполнил пространство.
Она села у окна и смотрела, как просыпается двор. Первые машины, женщина с собакой, почтальон. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не интересуясь вчерашним скандалом в доме номер восемнадцать.
Телефон молчал. После полуночи пришло еще одно сообщение от Максима: «Я у Сергея. Всё в порядке. Не беспокойся». Она не ответила. СМС от дяди Коли висело неприкосновенным памятником. Больше ничего. Ни истеричных звонков от свекрови, ни гневных голосовых от Ольги. Было ощущение, будто после мощного взрыва наступила этакая оглушенная, приглушенная реальность.
Она допила кофе и приступила к плану, который родился в ней еще ночью, в той ледяной тишине после его ухода. Она начала с кладовки. Вытащила оттуда большую картонную коробку. И пошла по квартире, как строгий судья, выносящий приговор вещам.
В коробку полетела хрустальная ваза — первая жертва. Потом безликие сувениры из их поездок, которые выбирала и оплачивала Валентина Петровна. Дорогая, но уродливая фарфоровая статуэтка, подаренная на новоселье. Альбомы с фотографиями, где они все улыбались в тесных рамках чужих ожиданий. Она не рвала их, просто аккуратно складывала. Это была не месть, а гигиена. Очищение пространства.
Потом она подошла к шкафу. Достала несколько своих платьев, тех, что были куплены «для приличия», «для выходов». Сложила. Синее платье уже лежало на дне коробки, синим саваном прикрывая все это прошлое.
Она работала молча, методично. На кухне нашла пачку той самой трюфельной пасты, оставшуюся после вчерашнего. Вскрыла ее, понюхала. Запах был земляной, дорогой и абсолютно чужой. Она выскребла всю пасту в мусорное ведро, а пустую банку отправила в коробку.
Когда коробка наполнилась, она заклеила ее скотчем. Получился тяжелый саркофаг с призраками. Она откатила его к входной двери. Выбросит завтра. Или сегодня. Когда захочет.
К полудню физическая усталость начала брать свое. Она прилегла на диван и неожиданно провалилась в короткий, глубокий сон без сновидений. Разбудил ее стук в дверь. Не звонок, а тихий, неуверенный стук.
Алиса встала, подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Максим. Один. В той же помятой одежде, с синяками под глазами, но выглядевшим как-то более собранно. В руках он держал два бумажных пакета, от которых шел знакомый, жирный и дразнящий запах.
Она открыла дверь. Они молча смотрели друг на друга секунду.
— Я не звонил, чтобы не мешать, — первым нарушил тишину он. — И… я не прошу войти. Я принес вот.
Он протянул один из пакетов. Алиса машинально взяла его. Сквозь бумагу чувствовалось тепло.
— Это… шаурма? — тихо спросила она, и в горле неожиданно встал ком.
— С той самой набережной. У азербайджанца. Помнишь? — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Я не знаю… мне просто показалось, что тебе сейчас может быть… не до готовки.
Она стояла с теплым пакетом в руках, и запах, который когда-то пах счастьем и свободой, теперь пах такой тоской и такой сложной правдой, что у нее вдруг запершило в носу.
— А ты? — кивнула она на второй пакет.
— Я тоже. Там, в парке, поем. — Он помолчал. — Мама… она в больнице. Нет, ничего серьезного. Сказали, гипертонический криз на нервной почве. Ольга с ней. Она… Ольга… звонила мне. Говорила, что я убийца и подлец. Что ты ведьма. Обычное.
Он говорил это ровно, без эмоций, просто констатируя факты, как погоду.
— Я им сказал, что не приду. Пока она не извинится перед тобой. Перед нами. И не перестанет врать. В том числе себе.
Алиса широко раскрыла глаза. Этого она не ожидала. Не ожидала, что у него хватит духу на такую прямую, неприкрытую позицию.
— И что они?
— Мама заплакала и положила трубку. Ольга назвала меня твоей подкаблучной тварью. — Он пожал плечами. — В общем, всё как всегда. Только теперь я это слышу. По-настоящему.
Он посмотрел на коробку у двери, на свою старую куртку, торчащую из-под скотча.
— Ты уезжаешь? — в его голосе прозвучал страх, настоящий, детский.
— Нет. Пока нет. Просто выкидываю хлам. — Она поправила пакет в руках. — Спасибо. За шаурму.
— Не за что. — Он постоял еще мгновение, не решаясь уйти, но и не решаясь остаться. — Я… я подам заявление на перевод. В филиал в Твери. Это не так далеко, но и не здесь. Как сказал… посмотрим. Я буду ждать твоего решения. Любого.
Он развернулся и пошел к лестнице, не дожидаясь лифта. Его шаги медленно затихли.
Алиса закрыла дверь, отнесла пакет на кухню, развернула. Лепешка, мясо, овощи, соус. Всё как тогда. Она откусила кусок. Вкус был точно таким же. А вот она — уже нет. И он — нет. И жизнь эта, простая и честная, уже не вернется по щелчку, как в сказке. Можно вернуться на ту же набережную, купить ту же шаурму, но вернуть тех двух наивных, бесстрашных людей уже невозможно. Их место заняли двое других — израненных, уставших, знающих цену слов и молчанию.
Она доела, убрала за собой. Потом подошла к коробке, с трудом взвалила ее на бок и, кряхтя, выкатила на площадку. Спустила на лифте, выволокла к мусорным контейнерам. Бросила. Раздался глухой стук. Всё.
Когда она поднималась обратно, телефон наконец-то издал звук, но не звонок. Короткое, официальное сообщение от Георгия Сергеевича, адресованное, видимо, и ей, и Максиму: «В связи с непредвиденными обстоятельствами прошу считать наши деловые договоренности приостановленными. С уважением, Г.С.».
Вот и всё. Карточный домик рассыпался окончательно. Ни связей, ни перспектив, только пустота и свобода.
Вечером, когда стемнело, Алиса включила компьютер. Открыла чертежи того самого «проваленного» проекта. Клиент сбежал, да. Но идея-то осталась. Её идея. Она смотрела на линии, на расчёты. И впервые за долгие месяцы не чувствовала горечи. Только интерес. Чистый, профессиональный интерес к задаче. Она нашла в столе пачку простой белой бумаги, взяла карандаш и начала набрасывать новое решение. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Она работала, и время текло по-другому — не тянулось и не летело, а было наполнено смыслом каждого штриха.
Поздно ночью она откинулась на спинку стула. На столе лежали эскизы. Сырые, но живые. Её живые. Она потянулась, кости хрустнули. И вдруг поймала себя на том, что впервые за много дней думает не о том, как её оценят, что скажут, как отреагируют. Она думала только о том, будет ли это прочно, красиво и удобно для жизни. Просто для жизни.
Она подошла к окну, за которым спал чужой город. Где-то в нем лежала в больнице женщина, чей идеальный мир превратился в прах. Где-то бродил по парку мужчина, пытаясь собрать себя по кусочкам. А здесь, в тишине, стояла она. Не победительница. Не мстительница. Просто человек, который больше не боялся дышать.
Урок действительно получился показательным. Но ученицей в нем была не она.